Черно-белая драма

Мне больно на тебя смотреть, психолог. Ты слишком бледный, а твои конечности, кажется, не подвластны тебе. Их движения какие-то рваные, словно тобой управляют за ниточки, которые я не могу рассмотреть. А пугают больше всего глаза. Они неестественно белые, хотя ты их называешь светло-серыми. Твой голос хриплый, и мне каждый раз кажется, что еще одно слово и начнется кашель, который сложно будет остановить. Но, знаешь, мне приятно его слушать. Почему-то он успокаивает. Вводит тебя в транс. За ним хочется следовать. Я заметил, что не только на меня он так влияет. На твоих посетителей тоже. Кстати о них, ты ведь не желаешь им помогать. Так зачем слушаешь их проблемы и даешь советы? Прописываешь какие-то успокоительные, проводишь гипнозы? Никак не могу понять твое стремление делать все наперекор себе. Тебя это удовлетворяет? Да, не спорь, я заметил твои замашки мазохиста. Среди всех людей ты выглядишь как герой из черно-белого кино. Черные волосы, серая кожа, однотонная гамма одежды, которая на удивление красит тебя, подчеркивая гордую осанку и, сложно в это поверить, сильное тело, но в это же время наводит скуку. Ты постоянно называешь меня ребенком. Почему? Из-за того, что я, в отличии от тебя, выгляжу живым и проявляю эмоции? Нет, я не ребенок, ведь, если бы я был им, то не смог бы разглядеть твою тоску в глазах и желание причинить себе как можно больше боли. Когда ты потерял все краски этой жизни? Я видел у тебя в кабинете единственную фотографию в рамке. Сначала мне казалось, что на ней твоя семья, ведь ты носишь кольцо, но там было забавное личико рыжего паренька. Я не стал расспрашивать о нем. Не стал спрашивать, почему он стоит возле входа в детский дом. Мне интересно узнать кто он для тебя. Как вы познакомились? Неужели ты из приюта? Но я молчу и, с возмущениями, принимаю конфеты, которые ты почему-то всегда носишь с собой. — Вадим, — позвал я тебя, когда ты сидел у себя в кабинете на широком подоконнике и курил вторую за эти одиннадцать минут сигарету. С открытого окна в помещение влетал дождливый осенний ветер и запутывал твои угольные волосы. Мой брат тоже отращивал их. Тогда он казался мне наркоманом с длинной шевелюрой, как у металлистов. Но ты, с длинными волосами, кажешься лишь печальным силуэтом среди разноцветного общества. — Шериф? — поворачиваешь ко мне голову и выдыхаешь дым в мою сторону, но прекрасно знаешь, что он ко мне не долетит, ведь я сижу в другом конце кабинета. Машу папкой, желая напомнить о деле, но ты снова отворачиваешься и выкидываешь недокуренную сигарету в окно. Я заметил легкую дрожь в руках и незаметное движение того окурка к коже, но ты все же его выкинул, вспомнив о моем присутствии. — Уже второе убийство! Ты можешь прекратить курить и помочь с психологическим портретом преступника? — слазишь со своего подоконника. Это, кстати, красиво выглядит. Сначала опускаешь на пол длинную ногу, как делает кошка, а потом спрыгиваешь полностью. — Кто второй? — подходишь тихо, словно босиком и опускаешься в кресло напротив, закидывая ногу на ногу. Достаю из желтой папки фото недавно умершего и мои глаза расширяются. Нет, почему я сразу не понял кто это? Прости меня, Вадим, мне жаль, что тебе придется это видеть. — Ну? Женя! Твой голос звучит слегка угрожающе, но я не слушаю его и прячу фото в папку. Думаю, что можно обойтись без этого. Ах, прости моя профессия, я совершаю глупость, но не могу позволить тебе увидеть мертвеца. Вадим поднимается с кресла и нависает надо мной, как туча. Его черные пряди слегка касаются моей головы и я закрываю глаза, делая глубокий вдох. Господи, прости меня. Я знал, догадывался, что этот психолог вырвет из рук папку и достанет фото. А еще я знал, что его лицо побледнеет сильнее, хотя куда больше? — Вадим, — тихо зову тебя и ты переводишь на меня свой растерянный взгляд мокрых глаз. Хорошо, если тебе станет легче, можешь поплакать. Но слезы на твоих щеках кажутся тем элементом, который совсем тебя не красит. Наоборот, твой вид становиться еще печальней. Ты что-то шевелишь губами и я не могу разобрать слово. Я понимаю лишь то, что это имя. Чужое имя, которое способно оживить тебя.

***

— Вадим, — сжимаю твое плечо, в то время, пока ты смотришь в окно машины. Не реагируешь. Зову снова. Продолжаешь молчать. — Тебе не обязательно туда идти. — У него была дочь. Она не должна жить в детдоме, — ты на гране истерики. Голос дрожит. — Ты обсудил это со своей женой? — осторожно интересуюсь и ты взрываешься. Отпихиваешь мою руку и чуть ли не шипишь мне в лицо. — Из-за этой стервы я не смог ему помочь! Она виновата в том, что я исчез из его жизни. Эта старуха, что захотела молоденького паренька и пообещала ему помочь. Она сломала мне жизнь. Заставила стать тем, кем я сейчас являюсь, — ты всхлипываешь и я обнимаю тебя. Ты сам мне как-то сказал, что объятия успокаивают человека. Прости, Вадим. Ты сломлен, а я не знаю что нужно делать. Могу лишь погладить по голове, как делал когда-то своему брату, который дрожал от страха в грозовые ночи. Ему помогало.

***

На твоем пальце больше нет кольца.Твоя квартира не столь просторна, как загородным дом, в котором ты жил двенадцать лет со своей женой, но ты счастлив. Кожа не такая уже и белая. Ты хорошо сейчас ешь? Вижу, ты даже слегка поправился. Отказался от классики и ходишь теперь в широкой просторной футболке и пижамных штанах в клеточку по своему уютному гнездышку, где тихо становится лишь ночью, когда маленькая рыжая бестия спит. Красивая девочка. Ты смотришь на нее, как на что-то прекрасное. Я согласен с твоими глазами. Она действительно чудесна. — Вадим, — зову тебя и ты, прекратив петь себе под нос, повернулся ко мне. За твоей спиной закипел чайник, но ты не обращаешь на него внимания. Ожидаешь моих слов. — Положи мне лимон, пожалуйста. — Как работа? — киваешь и продолжаешь делать чай. — Как обычно, — пожимаю плечами, хотя ты стоишь ко мне спиной и не видишь. А я рассматриваю интересную розовую резинку с бабочкой на твоих волосах. Глаза, после, невольно опускаются на твои руки. Кожа на них покрыта ожогами и шрамами. И есть даже новые. — Тебя снова что-то беспокоит? — спрашиваю у тебя, хотя знаю, что ты ответишь «нет». Прекращаешь нарезать лимон и поворачиваешься ко мне. Смотришь долго мне в глаза. — Есть одна проблема. — Какая? — Ты долго не приходил! Мы скучали, — на кухню влетает ребенок и запрыгивает мне на колени. Ее объятия слишком сильные, как для маленькой девочки. Мы? Перевожу на тебя взгляд, но ты, словно подросток, а не взрослый тридцатилетний мужчина, прячешь глаза и отворачиваешься.

***

Твои губы горькие. Ты воняешь сигаретами, пусть только из душа. Кажется, ты пропитался дымом полностью. Люди состоят из воды, а ты из никотина, боли и… Ты слишком нежный с теми, кого подпустил к себе. Ты прекращаешь думать о себе сразу, как только у тебя появляется тот, кого нужно защитить. Ты нравишься мне, Вадим. Даже если и выглядишь как вампир с длинными черными волосами, который так и просит своим видом всадить в него кол. Пусть у тебя теперь появился ребенок, но ты все еще продолжаешь быть собой. По крайней мере, выглядишь как прежде.