Маленькое счастье

Знала ли женщина, что в итоге это зайдет все настолько далеко, когда знакомила их шесть лет назад? Определенно нет, иначе бы даже близко их друг к другу не подпустила. Но жизнь не дает шанса вернуть все и исправить, и приходится иметь дело с тем, что произошло. С тем, что есть. Она и помыслить не могла, что в двадцатилетнем юноше столько злости и ненависти к ней. Однако вот он, сидит напротив неё, слегка качаясь на стуле и нехорошо, слегка презрительно, щурит глаза. Будто судья, на вынесении вердикта, когда внутреннее отношение выдают лишь взгляд, да мимолетное искривление губ. В её голове, всего на секунду, вспыхнула соблазнительная картинка. Если сейчас толкнуть его… он упадет ровнехонько головой на угол стены. Какая трагедия, несчастный случай, примите искренние и не очень соболезнования. — У тебя всё на лице написано, сестричка. — Последнее слово было почти пропето издевательским тоном. — Нечего сейчас думать о моей смерти. Думать надо было, когда под другого мужика ложилась. Кристина набирает в грудь побольше воздуха, но понимает в глубине души, что крыть ей нечем. Игоречек, её маленький милый братик, горячо любимый, несмотря на всю своевольность и непокорность, непостижимым для неё образом заснял их встречу с любовником. И теперь её, взрослую женщину, будто нашкодившего котенка, тыкал носом в факт измены, грозя рассказать всё Артёму. Женщина не знала, почему Игорь так её ненавидит. За что так с ней поступает, прямо угрожая разрушить жизнь и хлипкое равновесие. Да, она виновата — не могла выбрать. Ни тогда, когда всё это началось, ни сейчас. Душа разрывалась на две частички. Одна любила своего мужа, своего Тёмочку, любила нежно и искренне, но другая… позорно срывалась каждый раз. Слишком было велико влечение, слишком сильно желание. Её будто магнитом тянуло к чужому мужчине. — Не ври, Кристи, не любишь ты мужа своего. Тебе деньги нужны, опора, стабильность. Ведь страшно так бросать нагретое местечко и уходить. Вдруг там не выгорит ничего, и ты останешься никому не нужная? Замечательный ход, устроила себе запасной аэродром — Он смеется. Смеется зло, будто её мучения доставляют садистскую радость. А она лишь прикусывает язык в ответ. Он прав. Чертовски прав, возможно сам того не осознавая в полной мере. — Кристинка, а Кристинка… — Она поднимает голову, шестым чувством догадываясь, что он у неё спросит. — А ребенок. Он ведь не от Артёма, верно? Он на него не похож особо. Ладно ему мозги в роддоме от счастья заклинило. — Он делает паузу, будто сбившись с мысли, что-то вспомнив. — Но неужели ты думала, что никто никогда ничего не заподозрит? — Что ты хочешь за молчание? — Впервые говорит за сегодняшний вечер. Голос звучит сипло и уставши. Что она может сделать, если сама же понимает и признает свою вину? Как преступник, пойманный на месте преступления. Даже расследовать не нужно, всё итак очевидно и ясно. Сейчас вся её судьба висит в цепких, ещё подростковых ручках. Игорь облизывается, смеряя сестру долгим, оценивающим взглядом. Можно потребовать её уйти и как можно дальше. Она мешает, мягко сказать. Если говорить откровенно, он бесится и ревнует до кроваво-красной пелены перед глазами, до трясущихся рук. Он собственник. До мозга костей собственник. Ему с самого детства не нравилось, когда кто-то трогал его игрушки, заходил, вторгаясь в личное пространство, в комнату, перетягивал к себе внимание дорогих людей. В голове скользят мысли, игриво мелькая разноцветными хвостами. Ведь можно немного и по-иному. — Ничего, сестренка. Я никому ничего не скажу. — Она уже почти бросается ему на шею, не веря собственному счастью, как на середине движения её останавливает злорадное — Пока что. — Так что тебе нужно от меня? — Руки нервно дрожат, она складывает их на груди, скрывая, но её всё равно видят насквозь. — Ты поймешь. Ты умная. Если же не поймешь — тогда мне придется рассказать всё Артёму. Наигранная печаль в голосе и легкое, качающее движение головой. Ах, какая он жертва. Как неприятно ему будет пойти против милой родной сестренки и рассказать, разрушить её устроенный мир, в котором сплошь мягкие подушки безопасности и ни одного острого угла. Игоря аж восторженно трясет от собственной задумки и блестящего исполнения. — Мелкая дрянь. — Ты даже не представляешь насколько, Кристи, даже не представляешь. Первую неделю она живет как на иголках, даже отменяет встречи с любовником, прикрываясь нездоровьем. В начале второй, кажется во вторник, Игорь закрывает последний экзамен перед летом и приглашает её с Артёмом в кафе отпраздновать. Легкая обстановка, столик у открытого окна и бокал вина расслабляют женщину, она искренне наслаждается беседой, практически не запоминая, о чем они говорят. Её особо привлекает вид за окном. Город расцветает, лето уже вот-вот вступит в полную силу. Она поглубже вдыхает аромат цветов и свежести, прикрывая глаза. В этот момент на кухне что-то с грохотом падает, и Кристина оборачивается, по инерции вглядываясь в ту сторону, откуда донесся шум. Но кухня скрыта от посетителей стеной, а вот на ней висит огромное зеркало, увеличивающее визуально пространство кафе. Правда, сейчас её взгляд прикован совершенно не к декору. В зеркале отражается их столик, стоящий так удачно, что в отражении она видит то, что тут же хочет выжечь из памяти. Игорь, её брат, придвинувший стул к Артёму и что-то увлеченно показывающий тому на планшете, сидит, буквально закинув свою ногу на ногу её мужа, который, ни сколько не смущенный такой открытой позой, поглаживает широкими движениями от колена вверх, задерживаясь между широко разведенных ног молодого парня. Она тут же, даже немного резко, отворачивается от зеркала, упираясь взглядом в мужчин. Лица у обоих по-прежнему серьезные, Артем с чего-то заливисто хохочет, не отрываясь от видео. Игорь же, не шевельнувшись ни на сантиметр, лишь поднимает глаза, впиваясь в её, широко распахнутые, колючим взглядом и улыбается одними уголками губ. Быть не может. Ей определенно показалось. Она сходит с ума. Мысли не отпускают весь следующий день. Не дают покоя ночью, и поэтому через два дня после того злополучного похода в кафе, она сидит на работе и откровенно клюет носом. Организм адски хочет спать. А еще перестать думать. Кристина, закусив кончик ручки, сидит на совещании, мысленно возвращаясь к разговору с братом. Что она должна понять? Что ему нужно, если разрушать семью он не хочет, то тогда что было в кафе? При воспоминании её мутит, с трудом досидев до конца, она отпрашивается у начальства, и, выслушав порцию недовольства, все же уходит. Ей определенно нужно увидеть своего любовника и всё ему рассказать. Она не выдержит ещё день биться над этим в одиночку. В конце концов, ребенок воспринял мужчину хорошо, и, Кристина надеется, можно будет при разводе забрать малыша. Надо же, мысленно усмехается она, подумала о разводе, и так легко прозвучало это слово в голове, хотя раньше даже мысль страшила. Мужчина оказывается занят, но клятвенно обещает заехать вечером. Она плетется домой. На душе что-то нехорошо скребется. *** После того, как он обнаружил доказательства неверности своей сестры, Акинфеев чувствует, как ему практически срывает крышу. Взбесившаяся ревность требует уничтожить соперницу здесь и сейчас. Слишком долго ждал. Слишком долго довольствовался статусом мальчика на поебаться. Пять гребенных лет с того момента, как он, наплевав на приличия, дрочил тогда еще жениху своей сестры в туалете ресторана. Пять лет, а он помнит всё по секундам. И как дрожали его руки, и как непривычно и возбуждающе ощущался член Артёма в руках. У Тёмы член большой, в полной мере его размеры Игорь испытал сперва на своем ротике, а потом, гораздо позже, и заднице. Дзюба, как приличный мужчина — сука, какой приличный кончает от дрочки пятнадцатилетнего пацана в туалете — дотянул с их сексом до восемнадцатилетия Игоря. Не появился на празднике, а потом завалился вечером следующего дня с пачкой презервативов и двумя разными тюбиками смазки, жадно сгребая в объятия и шепча на ухо: — Я не знал, что тебе больше нравится: клубничная или персиковая, поэтому взял обе. После той ночи, когда Игорь все же смог ходить, ему еще с неделю мерещился витавший вокруг него приторный запах персиков с клубникой. Сперва это все было лишь выплеском гормонов. Ему хочется, Артёму очень хочется — в чем проблема? Даже не смущало наличие жены, Артём будто не воспринимал их с Игорем развлечения как измену. Боже, да он умудрился трахнуть его в машине под окнами роддома, пока его жена билась в судорогах, рожая, как оказалось, не Артёмовского ребенка. А потом появилась ревность. Она была и раньше, но Игорь почему-то считал её несущественной, так, легкой приправой, придающей остроту блюду. Пока не начал выть и лезть на стенку, когда Тёма с Кристиной уехали в отпуск на море. От ярости он не знал куда деваться, и выход нашелся сам собой. Он стал отправлять Артёму фото и видео с собой. Весьма… интересного характера. Апогеем стал небольшой видеоролик, где Акинфеев засовывал в себя, будто анальные шарики, крупные жемчужные бусы, которые Дзюба подарил своей жене. О, это определенно стало добивающим моментом, потому что спустя полчаса, в течение которых, Акинфеев уверен, Дзюба дрочил, перематывая особо сочные кусочки видеоролика, телефон разразился мелодией звонка. Игорь тогда не взял трубку, и Артем решил, что принципиально его злил, а подросток, в свою очередь, не стал разубеждать. Не рассказывать же мужчине, что просто не слышал звонка, отмывая бусы от смазки и спермы. Поэтому, когда он закончил и убрал «следы преступления» на телефоне светилось три пропущенных вызова и короткое смс «Готовь задницу, сученок». Дзюба прилетел на следующий день. Буквально ворвавшись в квартирку к Игорю, он жадно набросился на юное тело, покорно выгнувшееся навстречу. Злость на пацаненка развеялась моментально, будто её и не было, а в голову ударила с шумом кровь, едва руки нащупали анальную пробку в заднице парня. Подготавливая, ожидая и приглашая. — Жадная, ненасытная шлюха. — Сминая в руках ягодицы, прижимая к себе, едва ли не рыча. — Только твоя… — Только моя… Несмотря на марево желания и страсти, оба запомнили эти слова, хоть предпочли и сделать вид, что забыли. Это была взаимная капитуляция. Признание «Ты нужен мне». Но вот что делать с этим признанием никто из них не знал. Вертели, прокручивали в голове, оставаясь в одиночестве, и, игнорируя теплую волну в груди, прятали подальше. Оба не заметили как простое увлечение, простой секс, просто оргазмы до поджимающихся пальцев на ногах и пресловутых белых пятен перед глазами, превратились в нечто большее. Нужное настолько, что порой становилось больно. Постепенно в их переписке в мессенджере стало появляться больше заботливых вопросов. Заботливых специфически правда. «Не забудь шапку надеть, а то лечить тебя придется. Болван» «Сделай одолжение, заткнись, у тебя зачет послезавтра, а у тебя и конь не валялся» «Как доехал? По дороге обратно в магаз заскочи, я шоколадку хочу» Когда каждую ночь они желали друг другу спокойной ночи, а затем и утром начиналось всё с «Доброе утро» они по-прежнему делали вид, что ничего такого не происходит. Ну, по крайней мере Артём упорно делал вид. Акинфеев, в принципе, смирился, притом достаточно спокойно. Осознал, что конкретно попал и влюбился, и что так просто жить и терпеть он не намерен. Кто же знал, что всё окажется гораздо проще изначально задуманного плана. Теперь нужно было решить, как намекнуть Кристине, чтобы она отвалила от Артёма. Игорь решил действовать постепенно, подготавливать Дзюбу к мысли, что жена, конечно, хорошо, но он-то давно лучше стал. И не сказать, что Дзюба особо сопротивлялся. Дело было за малым. За последним шагом. Самым страшным и ответственным. Который сделали за него. Спустя пару дней после милых посиделок в кафе, когда Дзюба наконец-таки выбил себе выходной, Акинфеев приехал к нему. Еще тогда, когда Артём только женился на Кристине и души в ней не чаял, Игорю до безумия нравилось трахаться с Тёмой в их квартире. Желательно на той же кровати. Сейчас, оглядываясь назад, он понимает, что это было простое желание выраженное детским способом. Пометить каждый уголок этой квартиры. Чтобы Артём без мыслей о нём не смог принимать душ, спать на кровати с женой, завтракать за обеденным столом. Маленькая шалость, но Игорь знал, что мужчине тоже это нравится ничуть не меньше. Знал по взглядам, которые Артём Сергеевич бросал на него, когда подросток ужинал у них в гостях. Как ненавязчиво, с тонким намеком, проводил кончиками пальцев по столешнице, призывая вспомнить, как Игорь стоял перед ней на коленях и держался за неё, пока мужчина трахал его рот. С сожалением рассказывал ему о разбитой вазе, которую сам же и снес, когда относил расслабленного и откровенно затраханного мальчишку в ванную отмывать от потеков спермы. И сейчас, войдя в знакомую до последней горизонтальной поверхности квартиру и видя голодный, жадный взгляд Дзюбы, юноша понимает, что решение проблемы с Кристиной подождет. Его вжимают в стенку, хрипя на ухо, как скучали и как сильно хотят. А Игорь поскуливает от восторга, от этих сильных рук, что приподнимают над полом и заставляют обвить талию ногами, толкаясь бедрами вперед, притираясь к паху через слои одежды. Но так приятно, так крышесносяще. Он зарывается пальцами в короткие волосы и тянет к себе, наконец целуя глубоко и мокро, сплетая языки, вылизывает рот Тёмы в те короткие секунды, пока тот позволяет вести. Практически сразу инициативу Дзюба перехватывает, кусая губы, подчиняя поцелуем подростка. Акинфеев упивается волнами безумия от мужчины, его желанием и жадностью. — Не отпущу… шлюшка мелкая… сидел… так мило… так невинно улыбался моей жене… Он тяжело, загнанно дышит, воздуха не хватает. Каждое слово сопровождается толчком бедер, дразня и распаляя, Игорь распахивает глаза, не веря своим ушам, это что… ревность? — Ты ревнуешь меня к собственной жене? — Смеется, тут же охая от того, как с силой потираются бедрами о его член. — Шлюшка… Сученок мелкий, мой… мой… мой… Игорь понимает, что его просто не слышат, Дзюба иногда впадает в такое состояние. Когда начинает бессвязно бормотать и перестает реагировать на внешние раздражители. До него не докричаться, он закрывается, будто в раковине. Обычно это бывает на фоне стресса. Догадка пронзает стрелой сознание. Стресс из-за него. Он волнуется. Почему-то хочется заплакать и громко, счастливо засмеяться, а потом долго-долго целовать губы и лицо мужчины. Акинфеев знает, как выводить Артёма из такого состояния. Смешно даже, жена не знает, а он знает. Изгибается покорнее, принимая силу и власть, подчиняясь. — Твой, Тёма, только твой. Больше ничей. Буквально всем телом Игорь ощущает, как расслабляются мышцы мужчины. Не сильно, едва ощутимо, но он чувствует, как его сжимают капельку бережнее, капельку нежнее. — Тёма, возьми меня… хочу тебя, безумно хочу. — Он то ли шепчет, то ли кричит это в чужие губы. Дзюба заторможено кивает и, слегка отступив, ведет в спальню. Они не очень любят трахаться у стены, после того случая, как в кровь ссаднили спину Игорьку. Но сейчас отчего-то хочется до дрожи в коленках именно этого. Игорь выпутывается из штанов и нижнего белья, неловко прыгая на одной ноге, и толкает Артёма к стене, тут же становясь перед ним на колени. Обычно он любит тянуть с минетом, довести Тёму до белого каления, когда хочется только одного и как можно быстрее, когда Артём срывается, забывает об аккуратности и грубо имеет в рот. Но сейчас… сейчас другая ситуация. Поэтому он быстро приспускает штаны и сразу заглатывает наполовину, постепенно пропуская в горло всё глубже. Прикрывает глаза, ощутив руку у себя в волосах и услышав сдавленное «Игорь» сверху. Он сосет жадно, резко, с пошлыми, чмокающими звуками, со слюной, стекающей по подбородку. Сейчас так откровенно всё равно на это всё. Желание подстегивает, затмевает рассудок. И Акинфеев заглатывает до основания, утыкаясь носом в лобок, сглатывает, заставляя руку в волосах сжаться еще сильнее, почти до боли, но так, как необходимо сейчас. В следующую секунду его отстраняют и жадно тянут вверх, в объятия. Юноша не успевает проглотить вязкую слюну, как в рот вставляют пальцы, медленно толкаясь, позволяя обвести каждую фалангу языком, смачивая. Ощущает укус рядом с ухом, мокрый поцелуй, смазанный, уходящий выше. Мочку прикусывают, посасывая, лижут раковину ушка, шумно и хрипло дыша, из-за чего становится щекотно. Он прикусывает пальцы, намекая на то, чего хочется значительно больше, и его слушаются, прижимают за талию ближе, заставляя приподняться на носочки и прижаться как можно крепче. Пальцы, смоченные слюной мягко надавливают на вход, не проникая внутрь, лишь дразня. Игорь находит почти вслепую губы Артёма, внутри все дрожит от предвкушения, от желания, а перед глазами размывается и плывет. Тёма покрепче перехватывает талию и целует, сплетая языки, ощущая отголоски собственного привкуса и окончательно дурея. Игорь коротко вскрикивает, разрывая поцелуй, и вцепляется в мощные предплечья, оставляет полумесяцы от ногтей, ощущая, как в него медленно входит палец, подготавливая немного резкими, едва-едва грубоватыми движениями к самому главному, самому желанному. Дзюба никогда не пренебрегал подготовкой, даже когда был зол на своего мальчика и наказывал его, всегда растягивал тщательно и долго. А подростка всегда это бесило и раздражало. Ведь хочется до хрипов, до жалостливого шепота и позорного скулежа. Прям сейчас и сразу, по-детски наивно и жадно. Но Артем точно знал, чувствовал, как нужно растянуть и подготовить своего юного любовника, чтобы не то, что банально не порвать своим немаленьким достоинством, а чтобы тот получил именно удовольствие, граничащее с болью, а не саму боль. Когда пальцы покидают его тело, ноги бьет крупная дрожь. На цыпочках стоять уже больно и неудобно, Игорь облегченно вздыхает, когда его вновь вжимают в стену, поднимая над полом и наконец входят. Медленно, контролируя весь процесс, позволяя привыкнуть к размеру, хотя Игорь умоляет, то едва слышным шепотом, то почти криком, и сам движется навстречу. Но его останавливают, тормозят, держат на руках, и юноша чувствует, как бьется чужое сердце, как пульсирует в венах кровь от напряжения, от сдерживаемого желания. Артем замирает на минуту, давая своему любовнику время привыкнуть, принять. Тонкие руки обвивают шею, Игорь прижимается, насколько это позволяет поза и коротко сжимается внутри, их негласный сигнал, что можно двигаться. И от этой покорности, от накатившей волны жара, Дзюбе сносит крышу. Постепенно ускоряя темп, он уже почти вбивает Акинфеева в стену, насаживая на себя максимально глубоко, но не слышит и намека на боль в голосе своего мальчика. Лишь чистый восторг, желание, и что-то еще, чему почему-то не находится четкого определения и объяснения, но Дзюба уверен — он чувствует то же самое. И от этого становится иррационально хорошо. Игорь закатывает глаза и закидывает назад голову, ударяясь затылком, но боль лишь добавляет какого-то сумасшествия. Спину нещадно саднит от трения, чувствительные стеночки прохода горят, все же слюна никогда не была достаточной смазкой, но он на это не обращает внимания. Ему важны лишь руки, лишь губы, лишь заполняющий его член. Ему важен человек, с которым он сейчас. А остальное он переживет. Акинфеев закусывает губу, чтобы не стонать уж так отчаянно громко от накативших, разрывающих изнутри эмоций, но Артёму это совсем не нравится. В ответ на свой порыв он получат лишь укус в плечо и сбивчивое: — Кричи, мой маленький, ты никогда не сдерживался. Кричи, дай услышать тебя… Толчки становятся всё резче и жестче. Игорь распахивает глаза, от особо сильного толчка, который приходится точно в простату. И встречается взглядом со своей сестрой. Она стоит в проходе, сжимает в руках ремешок от сумки и смотрит неотрывно. В её глазах виден откровенный шок и для Игоря секрет, почему она не кричит, не закатывает истерику со скандалом, а лишь пораженно смотрит на открывшуюся её взору картину. Он улыбается ей, перехватывая шею Артема крепче, прижимая к себе теснее, торжествующе глядя в глаза его жене. Он не отдаст этого мужчину. Никому и никогда. — Тём, сильнее, ещё… — Он стонет, не сводя с нее холодных глаз, заявляя права на территорию. Взгляд женщины в ответ обжигает брезгливостью, но подросток не намерен сдаваться. Он может выложить сейчас перед Артёмом все козыри: неверность его жены, чужого, по сути, для него ребенка, многолетний обман. Но видит схожие карты у неё же в руках. И от этого становится тошно. Всё это проносится в голове за секунду, вся их молчаливая дуэль не занимает и пяти. Точку в их войне ставит сам Артём, перехватывая ногу Игоря повыше, он вбивается в тело грубо и рвано, почти выстанывая: — Игореш… любовь моя… Дзюбу сотрясает оргазм, он прижимает к себе тело своего любовника как можно крепче. И Игорь, за мгновение до того, как его самого накроет волной удовольствия, видит, как женщина отступает в тень, признавая свое поражение. Облегчение накрывает сразу, сильно и жутко. Его еще потряхивает от пережитого оргазма, Артём осторожно выходит и аккуратно ставит подростка на пол. Ноги отказываются держать, и Игорь бы упал, но его осторожно подхватывают и несут в спальню. — Тём… — Короткий всхлип, сам не знает из-за чего, просто… теперь же всё будет хорошо? — Что такое? Я тебе больно сделал? Игореша, не молчи, прошу… — Я люблю тебя… — Слишком тихо. Акинфеев даже не уверен, что именно сказал это, а не подумал. Поэтому повторяет громче. — Я люблю тебя. Секунды молчания, пока его опускают на кровать и ложатся рядом, притягивая к себе поближе, кажутся вечностью. — Глупый мой мальчик. — Игорь обязательно бы оскорбился на такое обращение, ну какой он уже мальчик, … если бы не боль, вперемешку с облегчением, с каким Тёма, его Тёма это произнес. — Как же я ждал этих слов… — Тём? — Я тоже люблю тебя, родной. — Тём.… А Кристина? — Последняя игла в сердце. Из-за которой он не может просто взять и спокойно прижаться к чужой груди. — Я узнал, что она мне изменяет. Представляешь, — он нервно усмехается. — Увидел их в парке с Максимкой и каким-то мужиком. А потом они поцеловались. И все стало ясно сразу. Не знаю, почему тогда не подошел и сразу всё не обрубил. Наверное, неправильно это при ребенке устраивать… — Тём… — Тебя заело, малыш? — Возможно. Но Тём, … — М? — Уже в наглую усмехаясь, за что получает болезненный тычок в бок. — Умеешь ты момент испортить… — Ну прости. — Дзюба замолкает, уверенный, что ему не послышался легкий бубнеж в плечо. — Что? — Говорю, дурак ты…. И что я тебя никогда теперь не отпущу. — Взаимно, Игорек, взаимно. — Артем прижимает его к себе крепче, обхватывает руками, поглаживая по вздрагивающей спине. Позволяет, наконец, заплакать от облегчения, не замечая собственных слез от того, как тиски, сдавливавшие грудную клетку вдруг исчезли и стало легко и свободно. Они оба даже не замечали, как сильно им было плохо. Привыкнув постепенно к ноше, добавляя к итак немалому грузу на плечах постоянно ещё и ещё, изводя себя сомнениями и терзаниями. Не веря, сомневаясь, они видели лишь грех и ошибку в их отношениях. И сейчас, сбросив все, обнажив душу, внезапно осознали, сколько всего пустого и ненужного несли, бережно лелея в руках, боясь выбросить и потерять. Ведь на самом деле главное всегда было рядом.