just my type

      от шарфа, привезённого из дома, пахнет солью океана. холодного, обжигающего пальцы, полного китов, выбрасывающих фонтаны воды в воздух. кажется, что ценить всякие мелочи (лакрицу в ларьке на «центральной» улице, ночь длиной почти в полгода, мамины тёплые руки, низенькие деревья и густую траву в полях, овечек, как правило чёрных и не всегда приятно пахнущих, яркие фасады домов, добрые папины шутки и наставления, собственную кровать в комнате, которая застала все его подростковые удачи и не-) начинаешь только тогда, когда они остаются где-то там, за собственным плечом.       зимы в россии гораздо легче переносятся, чем дома, несмотря на температуры. здесь нет ледяного моря и постоянных ветров, пробирающихся даже под самую тёплую и плотную одежду, но от этого не легче. потому что хочется вдохнуть и почувствовать солёную горечь, хочется подойти к берегу, но не сметь приблизиться к рокочущему океану, хочется выйти на улицу и увязнуть в сугробе, который ещё не успели толком убрать, хочется проснуться и позвонить друзьям детства, чтобы сделать вид, будто бы вам всем по десять, а потом смеяться и играть в снегу, хочется забежать в кафешку и попросить чего-нибудь горячего на исландском, а потом улыбаться и раздавать автографы, потому что тебя узнали.       он на исландском здоровается с арнором, смеётся над шутками молодых футболистов, которые коряво говорят на английском, но пытаются изо всех сил, улыбается марио, пусть и ни слова не понимает из его речи (хотя тот, кажется, чувствует себя среди русскоговорящих как рыба в воде), радуется вместе со всей командой, когда ещё один мяч оказывается в воротах соперника. но так отчаянно чего-то не хватает, что хочется выть волком.       йоль наступает, когда их ещё никто и никуда не отпускал. даже до католического рождества ещё ждать несколько дней. и хёрдур, уже вечером, оказываясь в собственной квартире, отыскивает муми-троллей на родном языке, которых тащил с собой через океан и всю европу в москву, и заваривает себе зелёный чай, пахнущий полевыми травами, растущими где-то там. на родине.       арнор оказывается за дверью, открытой только после третьего подряд звонка, неожиданно раскрасневшийся от мороза и улыбчивый. ей-богу, ребёнок ещё совсем. он впихивает ему в руки нечто тёплое и шерстяное, что при ближайшем рассмотрении оказывается лопапейсой, и бормочет что-то про традиции, пока развязывает шнуровку на зимних ботинках.       — я же тебе не помешал?       — поздно уже спрашивать.       и к ночи они оказываются закутанными в один плед, смеющимися и улыбающимися. тоска по родине отступает, забивается в самый дальний угол, а после и вовсе лопается будто бы мыльный пузырь. арнор читает вслух на исландском, и прижимается тёплым боком. а потом они босиком выходят на балкон, хватая с собой плед и смотря на звёзды, которых почти не видно, шутят и переступают с ноги на ногу.       в полночь они оказываются в одной кровати, полностью одетые, но сцепившиеся конечностями, будто бы стоит только отпустить, и оба исчезнут. сигурдссон оказывается самым родным, что есть здесь, в россии, у магнуссона. так, наверное, и надо.       ценить всякие мелочи начинаешь только тогда, когда они остаются где-то там, за собственным плечом. но арнор — не мелочь.

иногда всё, что нужно сделать, чтобы успокоить кого-то, — это напомнить ему, что вы рядом. (туве янссон. «всё о муми-троллях»)