Zero

Вздыхаешь воздух — грязный, горький, задымленный. Не морозный, а противно-подмороженный. Вокруг, в заваленных снегом и грязью трущебах, висит столбиком термометра температура. Ноль по Цельсию. Вода мерзнет в мутный лед, покрываясь перебежкой белых трещин. А по Фаренгейту — ей еще для купания гожей быть. По Кельвину же — кипеть, плавясь, испаряясь. В последнем полете облаками собираясь в прогоркло-сером, похожем на натяжной потолок в ее кабинете. Поправляешь кирпично-красную, съехавшую повязку на рукаве. С помесью рожек и буквы «М» посередине. Не то Мисс., не то Моя. Не то Мудила. Не разберешь. Да и не важно, в общем. Патроны проверяешь, смотря в мигающее бледными огнями здание. Склад боеприпасов. Одна из сотен баз повстанцев. Революционеров. Удивительно конечно. Когда-то они сами такими были. На баррикады шли, власть свергали под красивые лозунги. А теперь новые нашлись Ведь, если есть те, кто сидит на верхушке, то будут и те, кто против них борется. Глупо, кроваво. А когда иначе было? Ноль по Цельсию висит, острыми рожками буквы «Це», кожу сквозь куртку коля. Ее ехидным взглядом с полуслетевшего плаката спину буравя. Удивительно даже, но эта относительность, самый меньший из нулей для всех и есть аксиома. Точка отчета обледенения души. Выбора — лететь ли кипя, или безразлично-холодным, бездонным взглядом гладких черных визоров мир пугать. Начинаешь известную какофонию — заново. Где-то плавясь и летя, бьются в огненно-стеклянные лепестки окна. Кто-то бежит. Ныряешь за стену, усиленно пытаясь прицелиться. Рядом рикошетят пули, выбивают чечетку из снега, щебенки и кирпичей. Высовываешься — на секунду. Стреляет. Кто-то где-то далеко падает в стоптанный до серой грязи чистовик снега. Добавляя в него нотку рассветно –алого. Стеклянными, рыбьим глазами далекие всполохи отражая. Пули летят. Кто-то еще падает. Ты ведь слишком хорошо умеешь стрелять, что бы промахнуться. Слишком хорошо имеешь убивать, чтобы не завершить начатое. Уже совсем не умеешь сомневаться, чтоб случайно остановиться. Далеким воспоминанием возникает давняя заснеженная площадка. Рыжие, размытым сном, волосы в крови. Золотистые всполохи и черные громады баррикад на далеком фоне. Пистолет непривычно руки жжет, выскальзывая. И сама следом оседаешь, бессмысленно вперед смотря. А она стоит позади смеясь - не понимая. Обнимая, заново в руки пистолет вкладывая. Уж прости, тут или ты или их, или они тебя. Третьего не дано. Такая у некоторых доля — умирать за идеи. Или людей, их исторгающих. И последним, облегчением как бы, чужое мертвое лицо. Незнакомое. Покрывающееся инеем, леденеющее, при аксиомно-относительном нуле. Сидишь, тяжело дыша. Вторая рука висит, порванную повязку карминным крася. Ирония ироний — красное на красном. И нога безвольно волочится. Где-то заброшка догорает, временами заново разлетаясь пороховым фейерверком. Тихо выползают из углов редкие солдаты в кирпично-красном, уже почти сливающимся с запекающейся коркой снега. Стаскивают в сторону пожара проблемы с стеклянными глазами. Подхватывая на руки, тащат. Пока ты сизое небо в визорах отражаешь. В другую сторону конечно. И еще ты слишком мне должна, что бы умереть. Будет когда-нибудь потом многое. Вольют потерянную кварту крови. Если потребуется, перешьют-переделают. Белыми нитками по бледной коже. В фальшивые, перешитые руки пистолет вкладывая. Надеждой обманывая. Истинным, абсолютным Кельвиновским нулем обжигая. И по-своему грея. Убеждая, что твоя проблема — далеко не абсолют и не аксиома. И еще твоему zero закипеть не поздно. Она стоит в коридоре, кивая, пока ее пешку опять чинить тащат. Снова поломалась. Улыбаясь, будто все правильно. Так и надо. Пытаешься, что-то в ответ пробормотать, медленно погружаясь в какофонию бордовых пятен. У тебя давным-давно на душе ноль по Цельсию, верно? Крайне аксиомый, чтоб окружающим не натыкаться на гладкий и ровный лед. Слишком относительный, чтоб порой не биться, покрываясь перебежкой трещин. Слишком теоремно-недоказуемый, что бы пресловутое zero не было на грани кипения. По сравнению с ее абсолютом, конечно.