О чем молчат мужчины

Все провинциальные клубы выглядят практически одинаково, и Лева не без труда вспоминает, что сегодня вечером они выступают в Ярославле. Они ехали сюда из Москвы все утро, и к середине дня его раздражение только нарастает. Саунд-чек проходит как всегда, инструменты и микрофоны отстроены и звучат на отлично, но он никак не может справиться с гнетущим чувством, что все идет не так и не туда. Он не знает, куда деть себя на площадке, и не понимает, почему только что отлаженный микрофон бесит его до дрожи в пальцах. Десять минут назад он попросил у организаторов кофе с молоком, и вот ему приносят чашку чего-то грязно-коричневого и невменяемого. Лева всегда имел репутацию не скандального артиста, тем более что в их райдере и не значился какой-то особый кофе, но сейчас, глядя на растворимый «три в одном», хотелось закатить настоящий скандал. Ребята чувствуют, что он недоволен, и ведут себя тише, чем обычно. Он ставит на подставку свою акустику и громогласно сообщает всем, что ему надо побыть одному. На лестнице клуба холодно, руки трясутся и предательски не могут поджечь сигарету. Не проходит и пары минут, как и-за угла появляется Шурик с левиной курткой в руках. Он накидывает ее ему на плечи, и тоже щелкает зажигалкой. Шура прекрасно знает, что «побыть одному» распространяется на всех, кроме него, но все равно смотрит на Леву с опаской. Тот зябко кутается в теплую куртку, и прижимается боком к Шуре, надеясь, что тот считает его «спасибо» без лишних слов. – Кофе просто отвратительный, – разрушает Лева тишину между ними. – Давно не пил чего-то настолько гадкого. – Ты поэтому так бесишься? – отвечает Шура, не отрывая взгляда от домов напротив. – Смотри, там кофейня прямо через дорогу. Хочешь, я схожу? Лева думает о том, что очень хочет, но где-то на подсознании вертится мысль, что причина его плохого настроения вовсе не в кофе. Через час интервью с местными журналистами, а все, чего хочется в этот момент, - оказаться в кровати в его гостиничном номере с видом на Волгу и, желательно, вместе с Шурой. – Даже думать тошно о том, что через час придется выходить к журналистам и целых сорок минут отвечать на их однообразные вопросы, – озвучивает он свои мысли Шуре. Тот затягивается и долго молчит. Наконец почти эхом повторяет: – Хочешь я схожу? Один. А Лева хочет, очень хочет, чтобы как в сказке сейчас перед ним появился вкусный кофе и уютный гостиничный номер, вместо этого холодного лестничного пролета клуба. Он утыкается носом в воротник шуриного пальто и полной грудью вдыхает знакомый запах. – Ну ты что, – шепчет Шура. – Тут же люди ходят. – И все же нерешительно притягивает его к себе за талию. Леве тепло и уютно, но на душе пусто. Обычно любая эмоция вызывает в нем чувство ритма и рифмы, а сейчас его словно бы оставили все слова, и в душе его чистая, кристальная пустота. Он пытается вспомнить, когда последний раз написал хоть пару строчек, и не может. Это звучит претенциозно, но Лева все же считает себя поэтом, и тут вдруг понимает, что уже не первую неделю ничего не писал. Шура отпускает его, и Лева как никогда чувствует себя одиноким и покинутым. – Пойдем вместе за кофе? А потом ты проводишь меня до гостиницы? – предлагает он, и Шура кивает и тянет его за рукав вниз по лестнице. * Автобус трясет по ухабам и ямам пригородной дороге, внутри него кипит жизнь, и только Лева рефлексирует в одиночестве на заднем сиденье. Ребята играют в очередную настольную игру, а он снова и снова прокручивает в голове прошедший концерт. Обычно после выступления Лева чувствует подъем и даже какое-то вдохновение, но в этот раз все силы ушли на то, чтобы никто не заметил его состояния. Он отдает себе должное в том, что прекрасно справился с задачей – толпа людей в зале всегда придавала ему сил и вытаскивала из любого самокопания, и этот раз не стал исключением. Он выложился по полной, и прекрасно это понимал. Вот только теперь он чувствовал себя как шахтер после бесконечного трудового дня, а вовсе не как рокер после улетного концерта. Ему вроде бы и хотелось присоединиться к всеобщему веселью, но сил не было даже на то, чтобы просто оторваться от автобусного сидения, не то, что продолжать играть адекватного члена общества. «Смогли бы вы съесть крысу, если бы от этого зависела жизнь вашего любимого человека?», – громогласно вопрошает Макс на весь автобус, и ребята отвечают ему взрывом хохота. «Какой глупый и простой вопрос», - думает Лева. – «Конечно, я бы съел эту крысу, да я бы съел что угодно, если бы от этого по какой-то невообразимой причине зависела жизнь любимого человека. Что за тупая игра?». Он думает о новом альбоме, запись которого запланирована через две недели. Большая часть материала была уже готова, но Леве кажется, что пластинка получается мрачной и излишне политизированной. Явственно не хватает каких-то лиричных композиций, но в голову не приходило ровным счетом ничего. Его настрой не располагал к написанию чувственной музыки, сказать честно, он вообще не предвещал ничего стоящего внимания. – Сычуешь? Шура садится рядом и заразительно улыбается, явно на адреналине от недавнего выступления. Лева завидует его энергии и допаминовому балансу. – Никакого настроения нет, – жалуется он. – Да я уж заметил, – соглашается Шура. Они молчат, но это молчание не тяготит обоих, а скорее объединяет. Лева долго сидит, не говоря ни слова, а потом собственнически кладет руку на шурино бедро. – Хочу тебя, – откровенно заявляет он о своих желаниях. И ведет рукой выше. – Что, прямо здесь? – Шура наигранно двигает бровями, но не отстраняется ни на миллиметр. – Прямо здесь и сейчас, – честно отвечает Лева. – Какое-то неудачное время для каминг-аута, ты не находишь? В стране в этом отношении происходит полный пиздец, а тут еще группа Би-2 подогреет новости известием о том, что они геи. – Мы не геи, у нас семьи есть вообще-то, – назидательно уточняет Лева. – Это ты журналистам будешь рассказывать, каких ты прогрессивных взглядов и терминов придерживаешься. И все равно в заголовках новостей останешься пидором. – Вот умеешь же ты убить настроение, – наигранно вздыхает Лева. Его рука двигается еще выше, и требовательно дергает собачку на молнии шуриной ширинки. – Ты неисправимый просто, тебе что, все еще 20? – риторически вопрошает Шура в пространство, но все же снимает куртку, накрывает их колени и сползает по сиденью вниз, чтобы Леве было удобнее разобраться с молнией. Лева успешно справляется с поставленной задачей и требовательно сжимает его через белье, в брюках сразу же становится тесно. – Черт, и это они еще не такие узкие, как твои, - шепчет Шура и тянется под курткой к ширинке Левы, пытаясь отзеркалить его движения. – Ребят, вискарь? Голос Макса застает обоих врасплох, они вздрагивают и синхронно выдергивают руки из-под шуриной куртки. – Да, давай, – первым приходит в себя Лева и протягивает руки за пластиковыми стаканами. Шура неровно дышит и не может поверить, что ввязался в это добровольно. Макс разворачивается и возвращается на свое место спереди, так, кажется, ничего и не заметив, а Лева начинает нервно хихикать. – Это было опасно, – сквозь смех комментирует он ситуацию. Шура молча застегивает ширинку и отбрасывает куртку на соседнее сиденье, берет у Левы стакан и делает большой глоток. Автобус резки тормозит, и они чуть не опрокидывают на себя стаканы с янтарным напитком. – Надеюсь, это отель, иначе я за себя не отвечаю, – шепчет Шура. Они быстро регистрируются, и Лева не задавая ни одного вопроса следует за Шурой в его номер. Как только за ними закрывается дверь, его вжимают в стену и напористо целуют, язык Шуры властно проникает ему в рот. «Да мы еще ничего», - думает Лева. – «Какие супруги похвастаются такой страстью при нашем стаже отношений?» Он увлекает Шуру к кровати, ботинки и куртки в беспорядке остаются на полу. Лева прижимает Шуру к кровати и целует, медленно и в то же время требовательно. – Так хочу тебя, – повторяет он, и отстраняется, возвращаясь к чемодану. Он возвращается с тюбиком смазки, и Шура довольно ухмыляется. – Да ты, я смотрю, подготовился, – говорит он, и Лева ухмыляется в ответ. – Не каждый день едешь в тур с таким мужчиной. Он начинает раздеваться, и Шура точь в точь повторяет его движения. Футболки и брюки летят на пол, туда же отправляются носки и белье. Они стоят в полушаге, раздетые, и молча смотрят друг на друга. Они дышат часто и прерывисто, словно бы готовясь к прыжку. Лева не выдерживает первым, делает шаг вперед и валит Шуру на кровать. Они целуются так яростно, что их движения больше походят на борьбу, где каждый не хочет и не может уступить первенство. Когда Шура все же отстраняется и тянется за лубрикантом, Лева не может сдержать разочарованный стон. Когда влажные пальцы касаются Левы изнутри, он непроизвольно замирает и напрягается. – Ты там поосторожнее, у меня давно такого секса не было, – полушутя комментирует он, и Шура игриво переспрашивает: – Как давно? – Ты прекрасно знаешь, как давно, идиот, – в лицо Шуре летит подушка, и они начинают глупо хихикать, каждый довольный своей предсказуемой репликой. Лева расслабляется и впускает в себя пальцы Шуры. Шура отстраняется, нанося смазку на член. Лева смотрит на него снизу и думает, что есть моменты, которые он готов делить только с одним человеком на свете. Например, этот. Он не успевает додумать мысль, Шура медленно толкается внутрь. Лева на автомате задерживает дыхание, и сразу же слышит тихое: «Дыши, дыши», – после чего делает глубокий вдох и снова расслабляется. Он ободряюще похлопывает Шуру по ягодице, и тот начинает двигаться, мучительно медленно, именно так, как они оба любят больше всего. Они лежат лицом к лицу, не отводя взглядов, и Леве кажется, что он видит в шуриных глазах свое отражение, прекрасно понимая, что это невозможно. Их тела двигаются слаженно, как единый механизм, Лева приподнимается, и Шура, словно бы считывая его движение, наклоняется и встречается с ним губами. Лева с тихим стоном кончает первый, и изо всех сил прижимает к себе Шуру, пока тот резкими толчками доводит себя до разрядки. Они тяжело дышат, их губы все еще близко, и Шура долго и медленно целует Леву, прежде чем перекатиться в сторону. Лева расслабленно лежит на кровати и чувствует боком тепло, исходящее от тела Шуры. Ему не хочется двигаться и уж тем более вставать, хотя, по-хорошему, надо бы уходить в свой номер. Он поворачивается и смотрит на Шуру, тот лежит к нему вполоборота, на фоне окна отчетливо виден его профиль. «Красиво», – думает Лева. – Шур, а Шур. Ты бы съел крысу, если бы от этого зависела моя жизнь? – спрашивает он. – Я уже отвечал сегодня на этот вопрос. «Ты отвечал не совсем на этот вопрос», – думает Лева, и не может сдержать улыбки. – Я не слышал, что ты ответил, – признается он. Шура запускает руку в его волосы, и тихонько поглаживает затылок. Лева переворачивается и ложится на него сверху, они снова лицом к лицу, и ни один из них не отводит глаз. – Я ответил, – медленно произносит Шура, и его рука в левиных волосах замирает. – Я ответил, что при таком раскладе я бы съел что угодно. И после паузы шутливо добавляет: – Ну только если без шкуры, конечно! Лева улыбается еще шире и первый лезет целоваться. * На часах 3:48. Потерявший надежду уснуть Лева выбирается из кровати и торопливо натягивает брюки и футболку. Он спускается в круглосуточный бар в лобби, напускает на себя обаятельную улыбку и просит бармена обменять купюру на бутылку бурбона. Молодой парень застенчиво улыбается в ответ и вежливо спрашивает, нельзя ли с ним сфотографироваться. Меньше всего в бессонном четвертом часу утра Леве хочется с кем-то фотографироваться, но ему также не хочется привлекать излишнее внимание своей сварливостью, и он нехотя соглашается. Получив заветную бутылку, он вместе со своей добычей идет искать номер Шуры. Он поднимается на нужный этаж, и его встречает извилистый коридор со множеством одинаковых дверей. Лева чувствует себя героем фильма ужасов, потерянным в бесконечном лабиринте, сероватые стены давят, в душе поднимается паника. Он пытается проглотить это гнетущее чувство, но оно не отпускает. Он с облегчением выдыхает, найдя на двери нужные цифры. Снова появляется страх, что Шура крепко спит и не услышит его тихий стук, но дверь открывается, и Шура со словами: «Так и знал, что это ты, проходи» пропускает его в номер. На его лице остался след от подушки, который в полутьме прикроватной лампы выглядит как кривой шрам, и Лева невольно ежится от неприятных ассоциаций. Он благодарен Шуре за то, что тот не задает никаких глупых вопросов, и думает о том, что в его жизни нет другого человека, к которому можно прийти в 4 часа утра просто потому, что не знаешь, куда себя деть. Лева заигрывающе машет бутылкой вискаря, на что Шура молча достает из минибара два бокала. «Подожди, я умоюсь… Спал», – тихо говорит Шурик и скрывается в ванной. Лева оглядывает полутемный номер – зеркальное отображение его собственного люкса, – и замечает в кресле гитару. – Ты пришел спать с гитарой? Тебе мало на концерте игралось?, – насмешливо спрашивает он. – Да так, просто, - снова как-то невнятно тянет Шурик. – Я работаю над одной вещью. Довожу ее до ума. – Это ты молодец. Хоть кто-то из нас над чем-то работает, – рассеянно отзывается Лева. Наливает виски в два бокала, они делают по большому глотку. – Сыграешь мне? Он протягивает Шуре гитару, занимая ее место в кресле. Шура молча садится на краешек кровати, устраивает в руках гитару, тихо берет пару аккордов. – Лев, так вроде ночь, мы же соседей перебудим. «Какой-то он сегодня нерешительный», – про себя отмечает Лева. – «Не проснулся еще, что ли?». – Шурик. Мне надо сейчас услышать что-то, понимаешь? Голос у Левы усталый и какой-то безнадежный. Внутри обжигающе холодная пустота, которую хочется и не получается заполнить уже не первый день. – Пожалуйста, сыграй мне, - тихо добавляет Лева, надеясь, что тот услышал в его словах достаточно. И Шура играет. Его тихий, чуть охрипший голос заполняет маленькую комнату, и гитарная мелодия, простая и чистая, словно бы топит в себе беспокойные, бесконечные мысли Левы. Он искоса смотрит на длинные, подвижные пальцы Шуры, на его тонкие губы и беспорядочно падающие на лицо пряди, и думает о том, что ему больше ничего в этот момент не нужно. Слова песни как бы проходят мимо него, он и слышит, и не понимает их значения. Его топит какое-то уютное ощущение метафизического дома, до которого он так долго не мог добраться. Его взгляд проходит сквозь предметы и человека в комнате, ни на чем не фокусируясь. «Вот бы остановить этот момент и проживать его снова и снова», – думает он. – Лев, ну как? Что думаешь?, – голос Шуры возвращает его в реальность. Лева встает и решительно отбирает у Шуры гитару. Кладет ее назад в кресло, и садится к нему на колени, лицом к лицу. Не прерывая зрительного контакта, он запускает руки в длинные волосы, притягивает его к себе за затылок, и медленно целует. Он неторопливо прикусывает его губы, одну за другой, и чувствует, как руки Шуры мягко ложатся ему на спину, большие пальцы пересчитывают позвонки. Их языки встречаются и неторопливо толкаются навстречу друг другу. Когда через длинное мгновение их губы расходятся, Шура тихо шепчет: – Так плохо, что ты пытаешься заткнуть и отвлечь меня самым эффективным и приятным способом на свете? Его лицо так близко, что Лева с трудом видит кривую улыбку на лице Шуры. – Дурак ты, Уман. – шепчет он. – Она такая красивая, что мне захотелось тебя поцеловать, неужели ты не понимаешь? Лева придвигается еще ближе, хотя только что казалось, что ближе уже невозможно. В паху тяжелеет, но этой сейчас не имеет никакого значения. Он прижимается лбом ко лбу Шуры, и долго смотрит тому в глаза, не мигая. Почему-то вспоминается первый раз, когда Лева его увидел. Шурик стоял на краю театральной сцены, его глаза были подведены черным. И Лева тогда как-то сразу понял, что хочет сблизиться с этим странным парнем. Он думает о том, что провел рядом с этим человеком последние 30 лет, пальцы беспорядочно перебирают пряди светлых волос. На языке вертится банальное «Я люблю тебя», но он почему-то молчит и чувствует, как эти слова размножаются в его голове, рождая рифмованные строчки, и этот поток заполняет изнутри все его существо. Шура цепляет край его футболки, пытаясь потянуть ее вверх, но Лева отстраняется и бросает тихое и виноватое: «Подождешь минутку? Я сейчас вернусь». Он одним плавным движением встает и перемещается к столу, находит там гостиничный бланк и карандаш, и торопливо записывает: «Я всегда испытываю счастье Там, где я могу быть настоящим».