Розовый и немного бронзы

Нацуки отпивает еще немного кислого, теплого чая из большой синей кружки в мелкий желтый цветочек. Она из тех, кто любит чай без сахара и с томным цоканьем закатывает глаза в ответ на каждое, незаслуженно громкое и полное изумления: «Ну как ты это пьешь?!» ― Слушай, Нацуки – задумчиво и несколько отстраненно протягивает Моника, свесив голову вниз с кресла. Ее босые ноги покоятся на мягкой, нежно-голубой спинке, а длинные пряди ее каштановых волос лежат на полу тяжелыми, ржавыми цепями. ― Твое последнее стихотворение. Про пауков и Эми... Оно о гомофобии? ― Что?! Нацуки взвизгивает от резко нахлынувшего смущения, она чувствует, как к ее круглым щекам и острому, вздернутому носу приливает кровь. Она часто моргает, шумно пыхтит, словно злой щенок: ― Как ты! Ты вообще! Почему... ― девушка изо всех сил пытается подобрать слова, ― Как ты вообще пришла к этому выводу, блин?! ― А разве это не очевидно? Президент литературного клуба щелкает изящными длинными пальцами. Она всегда это делает, когда хочет привлечь к себе внимание или акцентировать свою речь на чем-то конкретном. Ее лицо расслаблено и даже кажется умиротворенным, что обычно редкость, так как на людях ее губы всегда растянуты в неестественно-вежливой, кукольной улыбке. ― Ты сама сказала, что сложные вещи проще всего объяснить простыми аналогиями. Для плебса что-то, что перечит прилизанной картинке повальной гетеронормативности, противно и неправильно, прямо как любовь Эми к паукам в глазах лирической героини. Люди не умеют помнить хорошего. Продолжу в твоей же манере аналогий: врач всего лишь влюбляется в солдата и тут же становится безнравственным извращенцем. Нацуки выпучивает глаза, не веря своим ушам. От кого она, черт возьми, все это слышит? А Моника, тем временем, продолжает свой монолог: ― Вы слышали, – она морщит нос и гнусаво пищит, – содомит и мужелюб, какой кошмар, – она вдруг злобно фыркает и бросает, холодно и резко, как заснеженная ветка ели, бьющая тебя по лицу, когда ты прорываешься через чащу, – как странно. А я-то думала, что он вам ребенка вылечил. ― Моника, этот стих был о том, что меня стебут за то, что я читаю мангу в девятнадцать, ― ошарашено лепечет Нацуки после небольшой паузы. ― Да? Моника на секунду прикрывает глаза, а потом уставляется ими, такими большущими, ярко-зелеными, в потолок, на громоздкую люстру. ― Ну, или так, да. Ты автор, тебе лучше знать. Если бы кто-нибудь сказал Нацуки, например, три года назад, что она частенько будет проводить выходные в гостях у Моники, то девочка бы рассмеялась этому человеку прямо в лицо. Нацуки слишком ненавидит аккуратистов и отличников, от них за версту несет фальшью и комплексами, вперемешку с невероятным самомнением. У Нацуки было достаточно и комплексов, и самомнения. Но себе она их прощала. Это как рисовать только автопортреты, чтобы не обидеть других людей своими ужасными способностями к рисованию, только, наоборот, со знаком минус. Но с Моникой было здорово. Здорово было идти домой после школы, когда под ногами хрустел снег или шуршали желтые, сухие листья и говорить, говорить, говорить, пока слова, переливаются разными цветами и улетают в хмурое, темно-серое небо, словно мыльные пузыри. Они обменялись мобильными номерами и адресами электронной почты в первый же день, когда белоносые розовые кеды Нацуки переступили порог класса иностранных языков, где каждые четверг и вторник проходили заседания литературного клуба. И с тех пор каждое утро Моника стала получать пакет бодрых СМС от бойкой девчонки с розовыми хвостиками, что всегда сидит за задней партой. Нацуки точно помнит этот день до мелочей: как шаталась по унылым школьным коридорам, убрав руки в карманы синей, атласной юбки. Помнит, как по глазам резанул кислотно-розовый постер с аляповыми вордартовскими буквами, прыгающими по листу, словно у них дефицит внимания. На обшарпанной доске объявлений рядом с кабинетом музыки. Нацуки еще тогда подумала, что гению дизайна, который составлял рекламный буклет, нужно выдать премию. Орден лысого, не меньше. Все это выглядело до ужаса сомнительно и глупо – в этом клубе всего два человека: шумная девчонка с нелепым бантом в криво остриженных вихрах, очевидно переевшая сладких таблеток аскорбина, и длинноволосая девица за учительским столом, хитро подмигивающая своему отражению в карманном зеркальце, – Нацуки раздраженно фыркнула себе под нос. Но лучше набить эфир бумагой и сахарной ватой, прожечь полтора часа, в попытке оттянуть неизбежное, чем сразу возвращаться домой, прямиком в зловонную пасть тигра. А еще Нацуки точно помнит, как назойливая Сайори легонько пихнула ее ребром в бок и ласково промяукала: «Не бойся, мы не кусаемся!» А Моника из-за стола кокетливо добавила: «Ну, может, совсем легонько». И захихикала, с ненавязчивым превосходством человека, который пошутил тонкий каламбур, который ты не понял. А Нацуки почему-то не понравился ее тон. И тогда она вздрогнула, нахмурилась и тихо ответила, вцепившись пальцами в ремень перекинутой через плечо сумки: «А я, зато, как следует». ― Какая твоя любимая книга, кстати? Длинный ноготь Моники, аккуратно подточенный и выкрашенный в зеленый, под цвет весенней травы, придавил розовый тетрадный лист с котятами к парте. На нем Нацуки накануне набросала небольшой набросок для сегодняшней встречи клуба, не особо стараясь и выжимая из себя каждую букву. Очень трудно написать что-то толковое, когда твоя голова раскалывается от усталости и выплаканных слез, а за стеной он истошно орет и кромсает вещи. Не подумайте неправильно, он вовсе не пьяный. Он просто больной. Нацуки проще написать уже чуть погодя, когда все уляжется. Он уйдет спать, а она будет втихомолку плакать в подушку, откусывая кутикулы и пачкая белую наволочку капельками крови. Когда она сконцентрируется на своих чувствах, они поглотят ее и лишь тогда она сможет написать нечто по-настоящему стоящее и искреннее, а потом засунуть это в стол и никогда, никому не показывать. И принесет на заседания клуба слащавый до боли в зубах, приторно-острый вымученный суррогат. ― Я люблю Чака Паланика, ― она скрещивает руки на груди и смотрит на президента клуба сверху вниз, хоть сама на голову ниже, ― он лаконичный, но доходчивый. Как удар в челюсть. ― Это чувствуется по твоему стилю, − Моника тепло улыбается, не как солнце, а как настольная лампа, − только не уходи в подражание. Нацуки бесстыдно соврала. Потому что изначально на ум ей пришла «В конце ноября» из серии книг о Муми-троллях. И пускай это детская книжка, наивная и мягкая – столкновений лбом с холодной твердью реальности ей хватает итак каждый день. ― А у меня нет любимой книги, − скажет Моника уже через год, свисая вниз головой с кресла, − любимого фильма, музыки. Ничего у меня нет. Я рассматриваю произведения искусства с точки зрения структуры. Ну, знаешь, всех этих мелких крючков и рычажков, которые заставляют всех остальных чувствовать штуки. Опять задумчиво помолчит и продолжит, проигнорировав шокированный взгляд Нацуки: ― У меня нет ничего, что бы мне нравилось. У меня нет хобби, потому что все, за что я берусь – лишь механические действия. Они не приносят мне ничего. Я немного даже тебе завидую. ― Завидуешь чему? Как такое возможно? Ты все время улыбаешься, смеешься… И все такое. ― Я – хорошая актриса и изобразить на лице нужную реакцию, когда я нахожусь в компании, для меня не составляет труда. Ты испытываешь огромную гамму чувств, от ярости до эйфории, иногда даже одновременно, в то время как я – разведет руками, − ореховая скорлупка без самого ореха внутри. Мне все время скучно и на том, пожалуй, все. Нацуки вдруг задорно улыбается и подает Монике руку, чтобы та смогла слезть с кресла, не стукнувшись о пол головой. ― И не надейся. Со мной ты точно забудешь про всякую скуку. Хлебнешь целое ведро. ― Острых ощущений? ― Разных.