Солнечный удар

Солнечный удар

.

Мы с тобой сыграли в города. Ты уехал в свой, Я в свой. Сыграли по-взрослому. Навсегда. Думали, всё уляжется. По ночам ты слышишь вой. Тебе не кажется.

      После обеда выйти из душной столовой на палубу было счастьем. Он остановился у поручней, закрыл глаза и, приложив ладонь к ещё детской щеке, засмеялся простым прелестным смехом. Всё в нем цвело и пахло. — Я, кажется, пьян… Откуда ты взялся? Три часа назад я даже не подозревал о твоём существовании. Я даже не знаю, где ты сел. В Каире? Всё равно… Это у меня голова кружится или мы куда-то поворачиваем?             Впереди были лишь огни в темноте. Сильный ветер бил в лицо. Круиз подходил к пристани.       Эвен, режиссёр, искавший приличное место для своего нового фильма сейчас чувствовал лёгкое головокружение, эйфорию и медовой запах мягких волос. Он поцеловал пшеничную макушку, затем лоб и щёку. Молочная детская кожа была запредельно мягкой; на щеках пушок. Эвен мог поклясться, что парень пах солнцем. Его сердце сладко замирало при мысли о том, какой мягкий он под этой лёгкой хлопковой рубашкой. — Сойдём… — Куда? — удивлённо спросил мальчишка. — На этой пристани. — Зачем? Он промолчал. Мальчик снова приложил руки к горячим, румяным щекам. — Безумие…. — Сойдём, — только и смог повторить Эвен –прошу…. — Делай, что хочешь. — Сказал он, отворачиваясь.       Круиз с мягким стуком ударился о пристань, и они чуть не упали друг на друга. Загремели сходни. Эвен бросился собирать вещи.       Через несколько минут они уже стояли на пристани. Сели в такси, где Эвен попросил довезти их до ближайшего отеля. Подъём в гору, среди редких кривых фонарей, по накалённой трассе, показался бесконечным. Но вот они поднялись, выехали; вот какая-то площадь. Такси остановилось около старого обшарпанного здания, за раскрытыми дверями которого круто поднималась резная лестница. Старый и недовольный швейцар взял вещи и прошёл вперёд. Вошли в большой, но страшно душный, горячо накалённый за день солнцем номер с белым опущенным тюлем на окнах и большой персикового цвета кроватью. Как только вошли, и швейцар закрыл дверь, Эвен так порывисто кинулся на мальчишку, и оба так исступлённо задохнулись в поцелуе, что много времени спустя вспоминали эту минуту. Никогда ничего подобного за жизнь не испытывал ни тот, ни другой.       Парёнек тут же упал в кровать, улыбаясь своим мыслям. А Эвен отправился в уборную. Ему казалось, что он сходит с ума. Внутри него будто разливалась магма, а всё тело тряслось.       Когда он вернулся, первое, что ему бросилось в глаза, была крепкая мужская спина, усыпанная родинками. Его руки сами потянулись к ней. От прикосновений мальчик каждый раз вздрагивал, а Эвен выводил целые созвездия на его спине.Ему хотелось поцеловать каждую родинку на теле блондина. И в его руках младший всё больше и больше расслаблялся.       Происходящее никак не пересекалось с тем, что обычно происходит с Эвеном в такой истории. Ему нравилось касаться парня; водить носом по линии скул к подбородку, спускаясь к шее; целовать легко, невесомо, нежно. Ни намёка на похоть.       Младший же целовал жарко, напористо. Брал верх пытаясь столкнуться дёснами, и всё время тянулся к ширинке, но почему-то робел.А оказавшись обнажённым, и вовсе стал закрываться от Эвена, хотя алкоголь, казалось, сделал его раскованнее. Старший же смотрел на него одуревшим взглядом, таким будто накурился. Казалось, зрачки через секунду перекроют радужку глаз. -Ты такой красивый, — всё время повторял он. -Тогда целуй меня, — просил в ответ парень.

***

      В 10 часов утра, солнечного, жаркого, счастливого и пахнущего полевыми цветами, кофе и дорожной пылью. Мальчик, этот сын солнечных лучей, так и не сказавший своего имени, шутя называвший себя Кудряшкой Сью, уехал. Спали мало, но утром за 10 минут приняв душ и одевшись, он был свеж и так прекрасен, будто только сошёл с красной дорожки. Был ли он смущён? Нет, совсем немного. По-прежнему был прост и беспечно улыбался — и уже рассудителен. — Нет, нет, красавчик, — сказал он в ответ на просьбу Эвена ехать дальше вместе, — нет, ты должен остаться до следующего парохода или отправиться другим способом. Если мы поедем вместе, всё будет испорчено. Я совсем не то, что ты мог обо мне подумать. Никогда ничего даже похожего на то, что случилось, со мной не было, да и не будет больше. На меня точно затмение нашло… Или, вернее, мы оба получили что-то вроде солнечного удара…        И Эвен как-то легко согласился с ним. В лёгком и счастливом расположении он довёз его до пристани, при всех глубоко поцеловал на палубе и едва успел вскочить на сходни, которые уже двинули назад. Также легко и беззаботно возвратился он в гостиницу. Однако что-то уже изменилось. Номер без него показался каким-то совсем другим. Он был ещё полон им — и пуст. Это было странно! Ещё пахло его хорошим английским парфюмом, ещё оставалась на подносе его недопитая чашка, а его уже не было. И сердце молодого режиссера вдруг сжалось такой нежностью, что он поспешил закурить и несколько раз прошёлся взад и вперёд по комнате.       — Странное приключение! — сказал он вслух, смеясь и чувствуя, что на глаза напрашиваются слёзы. — «Я совсем не то, что ты мог обо мне подумать…» И уже уехал. Постель ещё не убрана. Он чувствовал, что просто нет сил смотреть теперь на эту постель. Он попытался заправить её, затворил балкон и все окна, чтобы не слышать уличной суеты, сел на диван… Да вот и конец этому «дорожному приключению». Уехал — и теперь уже далеко, сидит, вероятно, в стеклянном белом салоне или на палубе и смотрит на «большую воду», на сияющую даль, на небо, на весь этот простор… И прости, и уже навсегда, навеки… Потому что где же они теперь могут встретиться? — «Не могу же я, — подумал он, — не могу ни с того ни с сего прибыть в этот город, где у него своя жизнь, друзья, семья, парень…» — И город этот показался ему ему каким-то особенным, заповедным городом, и мысль о том, что паренёк так и будет жить в нём своей одинокой жизнью, часто, может быть, вспоминая его, вспоминая их случайную такую мимолётную встречу, а он уже никогда не увидит его, эта мысль изумила и поразила его. Нет, этого не может быть! Это было бы слишком дико, неестественно, неправдоподобно!       И Эвен почувствовал такую боль, такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без него, что его охватили ужас и отчаяние.       «Что за чёрт! — подумал он, вставая, опять принимаясь ходить по комнате и стараясь не смотреть на постель. — Да что это со мной? И что в нём такого особенного и что, собственно, случилось? В самом деле, какой-то солнечный удар! И главное, как же я проведу целый день, без него, в этом захолустье?!»       Эвен ещё помнил его всего, с самыми малейшими подробностями, помнил его запах, его лёгкую рубашку и крепкое тело под ней, задорную ребяческую улыбку и звонкий звук голоса… Чувство только что испытанных наслаждений всей прелестью его тела было ещё необыкновенно живо в молодом режиссере, но теперь главным было всё-таки это второе, совсем новое чувство — то странное, непонятное чувство, которого совсем не было, когда они были вместе, которого он даже предположить в себе не мог, затевая вчера это, как он думал, только забавное знакомство, и о котором он теперь не мог рассказать пареньку. « А главное, — подумал он, — ведь и никогда уже не скажу! И что делать, как прожить этот бесконечный день, с этими воспоминаниями, с этой неуходящей мукой, в этой дыре, из которой увёз его пароход?»       Нужно было спасаться, чем-нибудь занять, отвлечь себя, куда-нибудь пойти. Он решительно надел рубашку, взял телефон, быстро прошёл коридор, сбежал по крутой лестнице… Да, но куда идти? Возле одного из автомобилей стоял молодой человек и спокойно курил. Эвен взглянул на него растерянно и с изумлением: как это можно так спокойно стоять и курить, и вообще быть простым, беспечным, равнодушным? « Наверное, я один так опечален в этом городе», — думал, спешно проходя мимо стареньких домов.       Герой добрёл до какой-то ярмарки, которая уже разъезжалась. Он практически пробежал мимо прилавков с различной утварью. В конце одного из рядов сидели торгаши, которые стали зазывать его. Это было так глупо и нелепо, что Эвен сбежал с ярмарки, направляясь к собору, где уже пели громко и весело. Потом долго шагал, кружил по маленькому, жаркому и запущенному садику. Было ужасно душно. От пота лицо пылало.       Возвратясь в отель, он с наслаждением вошёл в прохладный вестибюль и, заказав себе лёд, вернулся в номер. Всё было хорошо, во всём была безмерная радость, великое счастье; даже в этом всеми забытом городишке и в этом старом отеле, в этом зное и всех запахах была она, эта радость, а вместе с тем сердце разрывалось на части. Эвен выпил несколько бокалов коньяка на пустой желудок, чувствуя, что не задумываясь умер бы завтра, если бы можно было каким-нибудь чудом вернуть его, провести с ним ещё один день, сегодняшний день, — провести только для того, чтобы высказать ему и чем-нибудь доказать, убедить, как он мучительно и восторженно любит его… Зачем доказать? Зачем убедить? Он не знал зачем, но это было нужнее, необходимее жизни.       — Совсем нервы разгулялись, — сказал он, наливая шестой бокал коньяка. Заказал чёрный кофе и стал курить и напряжённо думать: что же теперь делать, как избавиться от этой внезапной, неожиданной любви? Но избавиться — он это чувствовал слишком живо — невозможно. Вдруг он взял телефон в руки. В его голове уже была готовая фраза: « с этого момента вся моя жизнь навсегда в твоей власти». Но открыв Facebook, в ужасе уставился в экран. Он знал город, в котором живёт парень, знал что у него есть парень и верные друзья, но не знал ни его имени, ни фамилии. Эвен несколько раз спрашивал его об этом вчера, но младший лишь смеялся и говорил: — Зачем же тебе знать кто я, как меня зовут? Разве это важно?       Это было неоценимо важно, но он не думал об этом вчера. Дурак.       Как дико, страшно всё будничное, обычное, когда сердце поражено. Да, поражено, теперь он понимал это, — этим страшным «солнечным ударом», слишком большой любовью, слишком большим счастьем! Эвен снова отправился шагать по улицам города, потому что оставаться наедине с воспоминаниями, с собой было невыносимо. Он шёл быстрым шагом, сам не зная куда и зачем. Ему нужно было убежать от этих мук. Наконец, дошёл до парка. На скамейке сидела парочка влюблённых. Молодой человек держал свою девушку или даже невесту за руку, а она отчего-то смеялась, затем нежно чмокнула его в уголок губ. Томясь мучительной завистью, ко всем влюблённым, не страдающим влюблённым, он стал напряжённо осматриваться. — Куда идти? Что делать?       Все дома в округе казались одинаковыми, белыми, двухэтажными, с большими садами, и казалось, что в них нет ни души. Всё было залито жарким, пламенным и радостным, но здесь как-будто бесцельным солнцем. И Эвен, щурясь от света, глядя себе под ноги, шатаясь, спотыкаясь, пошёл назад.       Он вернулся в отель настолько разбитый усталостью, будто сутки таскал ящики с кирпичами. Собирая остатки сил, он вошёл в свой большой и пустой номер, который был уже прибран, лишён «его» последних следов. Режиссер взглянул на себя в зеркало. Его обычно приветливое, покрытое загаром от жаркого солнца, улыбающееся каждой мышцей лицо теперь имело возбуждённое, сумасшедшее выражение. Он лёг в кровать на спину. Окна были открыты, тюль опущен, и лёгкий ветерок иногда надувал его, веял в комнату зноем нагретых железных крыш всего этого безмолвного мира. Он лежал, подложив руки под затылок, и пристально глядел перед собой. Потом стиснул зубы, закрыл веки, чувствуя, как по щекам катятся из-под них слезы, — и наконец заснул, а когда снова открыл глаза, за занавесками уже красновато желтело вечернее солнце. Ветер стих, и в номере было душно и сухо, как в печи. И вчерашний день и сегодняшнее утро вспомнились так, будто они были десять лет назад.       Эвен не спеша встал, не спеша принял душ, заказал ужин. Поужинав, попросил вынести его вещи. На том же такси он уехал к пристани. Взял билет, оставшись ждать на пристани. Так же, как вчера, был мягкий стук о её причал и лёгкое головокружение от зыбкости под ногами.       Через несколько минут отправились дальше, туда же, куда унесло незнакомого парня утром.       Тёмная летняя заря потухала далеко впереди, разноцветно отражаясь в воде. Эвен сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет.