My Obsession

Любовь — нечто неописуемой красоты и непостижимой невесомости. Любовь — безбрежный исток тяжких страданий и уродливых кривляний. Она — восхитительное мучение, отвратительное благо, разрушающее сладкое чувство, не выпускающее из пут своей больной страсти. Она вознаграждает дивной блажью и трепетанием души. Она наносит нестерпимую боль и выжигает изнутри. И дар, и проклятье. Ты никогда не узнаешь доподлинно, каково́ было любить тебя. Болезненно и сладко, отчаянно и желанно. Я чувствовал, что разрываюсь на части и возношусь к облакам. Эти мысли могут ранить тебя, поэтому я бережно прячу их ото всех глубоко в себе. Но даже если ты узнаешь, то пусть — я не откажусь от своих чувств. Они порой пугают даже меня, что уж говорить о тебе. Но они есть, они самые что ни на есть настоящие, и они горьким ядом и пряным мёдом будут поглощать меня, пока не уничтожат. Тебя или меня. Впервые увидев тебя, я, тогда ещё по-детски наивно, решил, что мир перевернулся. Не в привычном представлении, когда небо сменилось бы землёй, а земля — небом, или когда гравитация моментально прекратила своё существование, оставляя меня в подвешенном положении. Я даже не понял, что собственно случилось, ведь был не в силах вспомнить, какой была и была ли вообще моя реальность до того момента, когда наши взгляды пересеклись. Хватило секунды. Влюбиться в тебя было сродни кощунству. Ты — словно икона, которой мимолётно касались на мгновение все, кто желал. Приложить ладони, прильнуть губами, сказать несколько заветных слов. Многие этого хотели, хотя бы этого, но о большем и думать не смели. Я — посмел. Мы знакомы так давно, что будь я одарён от природы умением рисовать, то мог бы писать твои портреты с закрытыми глазами. Каждый изгиб, каждая черта, каждая линия… В своём воображении, под сомкнутыми веками я гладил бы ладонью твои щёки и шею, ласково проводил пальцами по губам и очерчивал подбородок. А белый холст тем временем волею кисти и краски отражал чарующее совершенство твоего образа. Но моя стихия — музыка. Пламенные слова, горькая правда и сладкая ложь — я разбавляю их нотами, чтобы дать тебе прикоснуться к самому сокровенному — к тьме моей души. Это кажется неправильным, что я не могу во всеуслышание сказать о своих чувствах к тебе, воспеть твоё имя и указать на твою принадлежность — мне. Пока что приходится прятать их в строфах и битах. Но так безопаснее. Но и за это меня ждёт награда. Ты любишь мою музыку и мои песни. Блаженство — видеть, как ты их напеваешь. Глаза твои сияют восхищением, тогда как щёки алеют стыдливым румянцем. Тебя не купить за деньги, но отчего бы не попытаться приманить теплом отношения? Мне кажется, твоей улыбкой можно лечить душевные раны. Все проблемы растворяются в небытии, становясь совершенно незначительными, стоит взглянуть на улыбающегося тебя. А слыша твой смех и вовсе можно подумать, что птицы запели в райском саду. Я страстно желаю, чтобы только я в полной мере мог видеть эту сторону тебя. Так я был бы уверен, что более никто не покусится на тебя с равным моему стремлением. Спрятать тебя ото всех для одного лишь себя… Скажи я такое вслух — и фальшиво улыбающиеся люди в белых одеждах притворно ласково попытались бы убедить меня, что пора вправлять мозги. Может, даже сочли меня не отдающим себе отчёта и попытались изолировать от общества. Нет, ни в коем случае я этого не допущу. Как я могу променять тебя — столь искреннего и цветущего — на это. До последнего вздоха я буду глядеть на тебя. Я буду рядом, нежась в твоём тепле, словно одарённый высшим благословлением. Интересно, жалел ли ты когда-нибудь, что родился мальчишкой? Над тобой смеялись из-за внешности. Подтрунивали из-за твоего добродушия и непоколебимой чести. Искали в тебе недостатки. Если жалел, то я ненавижу их. Все до одного они слепы и безжизненны. Как кусок мела или угля. Их не жалко растереть в пыль. Надеюсь, что нет. Меня терзает мысль, что ты можешь испытывать по чьей-то вине боль. Разве стоит жалеть о том, что меня так восхищает? Ты не родился другим лишь потому, что это лишнее. Мой идеал. Ты снишься мне. Укутанный в пелену небес и теплоту света, ты кажешься мне настоящим и осязаемым. Но только лишь во сне я боюсь тебя видеть. Можно подумать, что после наших дружеских встреч днём, наших коротких разговоров ни о чём и твоих улыбок, тебя мне кажется слишком много. Это не так. Мне не бывает много твоего присутствия. И я счастлив видеть тебя ещё несколько быстрых мгновений до пробуждения. Проблема как раз в том, что мне мало… Глядя на тебя изо дня в день, наблюдая за тобой, я словно мыслями обращался к невидимому божеству, но и оно было запечатлено в воображении твоим ликом. Я желал — неистово и страстно — не просто коснуться тебя, ни даже твоих ответных прикосновений, ни мимолётности — всего тебя. Безраздельно. Всего — себе. Субтильное нежное тело, измученное твоими стараниями стать лучше, и оттого слишком хрупкое, чтобы быть сосудом твоей бесценной души. Оно как фарфоровая ваза. Но вовсе не историческая многовековая ценность, а совсем юное — ты ещё так молод… Вовсе не гениальное создание великих рук творца, ведь твои родители — простые работяги. Нет нужды в «узорах», «камнях», «украшениях». Они излишни. Для меня ты сам по себе — бесценен. И лишь поэтому я не пытаюсь разбить тебя. Даже просто ломать тебя в крошку не решаюсь. И только в моих руках ты станешь истинным произведением искусства. Я никогда не видел тебя грустным, расстроенным или злым. Даже Солнце скрывается за тучами, чтобы спрятаться от людских взглядов. Неужели ты сильнее и ярче Солнца? Улыбка и смех сопровождают тебя и в дождь, и в метель. Мы так давно знакомы, но ни в один из тысяч дней я не видел на твоём лице «плохих» эмоций. Словно тебя ничто в мире не тяготит. Словно они тебе недоступны. Словно любая из них испортит, осквернит тебя… Как нечто столь прекрасное может быть частью этого мира? Как святыне удаётся оставаться незапачканной грязью чужих сердец? Как ясный свет не замутняется, отражаясь призмами множества алчущих, ненавидящих, скорбящих глаз? Все, кто хотят тебя — твари. Но не ты, нет. Я бы не стал тянуться к себеподобному, я их презираю. Интересно, а что испытываешь ко мне ты? Слишком правильный. Слишком чистый. Слишком хороший. Я всё чаще боюсь, что коснувшись тебя, сгорю не в пламени своих желаний, а как недостойная гадина, покусившаяся на запретный плод. Всё меняется буквально в один миг, как по щелчку. Меня сводит с ума внезапное понимание, что я хочу тебя сильнее, чем дышать, и я не удерживаюсь от соблазна. — Оближи, — настойчиво приказываю я, поднося свои пальцы к твоим губам. Ты открываешь рот, пропуская их внутрь и, жарко сбивчиво дыша, проскальзываешь по ним языком. Обильная слюна, будоража моё воображение, хлюпает каждый раз, как я проталкиваю и вытягиваю пальцы, позволяя горячему языку вновь и вновь касаться подушечек и обхватывать их во всю длину. От одних лишь мыслей о том, как хорошо будет мне в твоём рту, сносит остатки шифера с крыши. Но я усердно сдерживаю свои жадные порывы, взывая к самообладанию, чтобы не торопиться и слишком рано не овладеть тобой. Мне непозволительно причинить тебе боль. И я сделаю всё, чтобы в полной мере на двоих разделить все краски нашего удовольствия. Ты громко стонешь, сжимая меня горячей плотью так, что тяжёлая поступь мурашек, прошедшаяся по позвоночнику, заставляет дрожать и вторить твоему голосу. Нет таких слов в этом мире, способных описать мои чувства к тебе. Нестерпимое счастье и пленительная боль, восхитительное терзание и ослепительное блаженство. Я осторожно исполняю своё, нет — наше — беззаветное желание, наслаждаясь звуком твоего очаровательного голоса. Полузадушенные, хриплые постанывания, распаляющие меня и будоражащие до глубин души. Твои губы, приторной негой и разрушительной мукой наполняющие мой слух одним лишь твоим «ещё». Я еле сдерживаюсь от грубости, отвлекаясь на детальное изучение кончиками пальцев твоего прекрасного тела. Провожу по алеющим отметинам, оставленным мной, так восхитительно смотрящимся на твоей медовой коже. Осторожно сплетаю наши пальцы и наши губы, переплетая в одну наши жизни. Твоё — уже моё — мелко вздрагивающее от удовольствия при каждом моём движении тело, с таким наслаждением принимающее меня в себя, с таким упоением отдающееся во власть моему — теперь твоему — телу. Мы сливаемся воедино, расплавляясь и тая, словно превращаясь в нечто иное, точно становясь единым целым, когда-то разделённым надвое по чьей-то идиотской прихоти. На тебя — свет и меня — тьму. И теперь всё встаёт на места. Рушится на осколки и камни мир вокруг, Солнце сжигает само себя, в безликой пустоте растворяется и становится ничем Вселенная, а время попросту перестаёт существовать. Ты — свет и я — тьма. И ничего больше нет. В твоих глазах весь мой мир. На краткий миг в их глубине я вижу темноту. В глубине моих ты можешь увидеть просвет. Все маски сорваны и мы — единое целое. Но мне всегда будет мало. Ты поворачиваешься ко мне, и взгляд абсолютно расфокусированный, а глаза мутнеют от удовольствия. Как же сладко видеть тебя таким. «Я… я… — стонешь прямо мне в губы. — Я тебя…» Я зажимаю ладонью твой рот, вынуждая полузадушенно вдыхать через нос. Тебя трясет, пробирает мелкой дрожью, сводит все мышцы мелким трепетанием, пока я двигаюсь неспешными глубокими толчками и лихорадочно шепчу на ухо: «Только мой». И ты кончаешь, тонко постанывая, сдавливая меня в себе так сильно, что это почти причиняет боль. Интересно, что бы ты подумал — сказать вслух точно не смог, — если бы увидел меня сейчас, сипло дышащего, сомкнувшего подрагивающие веки, глухо рычащего сквозь стиснутые зубы, кончая в собственную ладонь? Я знаю, ты слишком чист, чтобы подумать какую-нибудь гадость. И это вовсе не утешение для меня, а болезненная реальность. Правда, а не вымысел — пусть я закричу во весь голос, что без зазрения совести, как по расписанию дважды в день дрочу на твой светлый образ — ты примешь это за шутку. После этих мыслей как же хочется тебя жёстко выдрать, до одури вбиваясь в твоё красивое тело, теряя рассудок от твоих громких, рваных всхлипов, пропитанных неестественным возбуждением. Но всё это — не реально. Мои мечты. Пока что. Мой удел — вожделеть. А днём улыбаться тебе как ни в чём ни бывало, скрываясь за маской. Ведь ты — икона. Ты будешь гораздо краше, когда по твоим щекам впервые потекут долгожданные слёзы. Я сделаю для этого всё возможное, и так аккуратно, что ты тоже не поймёшь, когда перевернулся твой мир. А я буду рядом, поджидая этот восхитительный момент, а после кутая тебя в горячее тепло своих объятий. Я буду готов раз за разом тебя утешать, всё глубже проникая в тебя, чтобы коснуться сердца. Так я поселю в тебе тьму, как ты когда-то поселил во мне свет. И когда наступит желанный мною момент, лелеянная денно и нощно мечта станет явью. В жизни есть смерть, в любви есть ненависть, в споре есть истина. Точно так же и в свете есть тьма, а во тьме есть свет. Одно не смыслит существования без другого. А я не представляю себя без тебя.