Смерть таится в тени

Эта ночь плачет, кричит и рыдает о своём одиночестве. Тусклый лунный свет скользит по тихим улицам, а всепоглощающая тьма, словно самая настоящая чёрная дыра, пожирает всё вокруг. Ветки деревьев бьются о стёкла окон, зазывая о помощи. Они бьют тревогу, стараются предупредить, но всё безуспешно, их никто не слышит. Горожане мирно спят, совсем не беспокоясь о ночной опасности, что так отчаянно старается спасти их души от грядущей беды. Шумный ветер качает деревья, наигрывая странную мелодию. Она тоскливо завывает, скрипуче стонет и, будто окутывая в свои холодные, даже скорее ледяные объятия, заставляет продрогнуть любого прохожего. Но вот только улицы и без того сейчас пусты. Нет ни единой души. Небо затянуто густыми тучами, а воздух пропитан трепетной тревогой. Грозные тёмные тучи кучкуются, медленно проплывая по не менее тёмному небу, а где-то среди всего этого буйства тёмных оттенков замирает кровавая луна, в очередной раз меняя свою фазу, осыпая на город едва видимые лучи, красящие его в зловещие тона. Кажется, в столь устрашающую ночь вся нечисть поднимается из преисподней… А ведь в этом есть доля правды. Где-то среди одиноких домов скрывается один единственный, хилый, маленький дом. Вокруг него, словно бы при ворожбе, зловеще собираются тени. Они водят хороводы, ноют в ночи и, взывая к Нему, желают освободить странное, совсем непонятное существо из импровизированной клетки. Небольшая тень, отбрасываемая зданием, будто оживает, пугающе вьётся и танцует в тягучем вое ветра. Она пляшет, а тени вокруг нее всё мечутся, ожидая, когда существо вырвется на свободу, покинув свою тюрьму. Тьма колдует, играет, а сумрак, порождая сам грех, высвобождает Его…

Когда из яви сочатся сны, Когда меняется фаза луны, Я выхожу из тени стены, Весёлый и злой.

Сумрак кружит, танцует, а затем приобретает уже более чёткие, явно человеческие очертания. Существо ступает сперва несмело, словно бы убеждаясь, точно ли под его ногами прочная земля. Очертание ноги, испускающее чёрные струйки дыма ступает на землю, вытаскивая за собой и всё остальное «тело». Существо стоит неподвижно, несмело вдыхает совсем живой, такой обыкновенный воздух, наслаждаясь этим моментом, а затем открывает глаза. Голубые сапфиры горят ядом, злобной усмешкой и жаждой мести. Тень заходится в нервном смехе, ощупывая собственное тело, а затем, окончательно отогнав остатки тьмы, ухмыляется совсем сумасшедшей зловещей ухмылкой. Бледные, слегка потрескавшиеся и посиневшие губы обнажают белоснежные острые зубы, пугающе светясь во тьме. Поправив копну огненно рыжих, ничуть не потускневших волос, Чуя трогает собственные руки, ныне не обтянутые перчатками, а затем, всё также хищно улыбаясь, возводит сияющие злобой и хитростью глаза к хмурому небу. Он заливисто смеётся, хватается за грудь, срывает голос, но продолжает улыбаться. Как же долго он этого ждал, как долго… И вот, наконец, он снова тут. Он явился в этот мир, чтобы отомстить за собственную смерть.  — Я вернулся, Осаму Дазай, — безумный шёпот эхом разносится среди пустых улиц, распугивая птиц, притаившихся в гнёздах.

Когда зеленым глаза горят, И зеркала источают яд, Я десять улиц составлю в ряд, Идя за тобой.

Накахара возносит руки вперёд, прикрывает глаза и чувствует привычную лёгкость, когда способность окутывает его тело лёгкой красной дымкой, отрывая его ноги от земли. Порча шепчет на пару с Арахабаки, просит вырваться наружу, но Чуя лишь довольно скалится, заставляя демонов в себе заткнуться. Он сейчас ничуть не слабее своего внутреннего демона, а значит не нуждается в его помощи. Взмыв в воздух, он смотрит на ночной город, повиснув в высоте, окидывая пустые закоулки надменным взглядом. Месть, вот чего жаждет его прогнившая, отделившаяся от тела душа… Он зол, чертовски зол и готов метать молнии, взорвать, уничтожить этот чёртов город, который стал его могилой, но он лишь сдержанно хмыкает, прекрасно понимая, что его цель — это всего один человек. Тот, что когда-то лишил его жизни, отнял последнюю надежду и, втоптав в грязь, обрёк на вечные страдания. Осаму, будь он трижды проклят, Дазай. Этот чёртов суицидник всегда мечтал умереть. Что же, сегодня ночью Чуя столь великодушно подарит ему этот шанс и, наконец, исполнит заветную мечту. Заберёт с собой, утянет прямо в Ад. При этих мыслях Накахара сжимает кулак чуть ли не до побеления костяшек, плотно смыкая зубы.

Твоя душа в моих руках Замрет, как мышь в кошачьих лапах, Среди тумана не узнает меня, И ты на годы и века Забудешь вкус, и цвет, и запах Того, что есть в переплетениях дня.

Чуя уверенно направляется по давно изученной дороге, а тени, кучкуясь за его спиной, вальяжным шлейфом тянутся за своим покровителем. Он всё ближе и ближе, ещё совсем немного и он скоро настигнет свою цель… С каждой минутой его губы искажаются всё сильнее, небрежной ухмылкой расцветая на лице. Сердце отплясывает бешеный ритм, как только он, ловко пройдя сквозь окно, растворяется белесой дымкой в комнате спящего Осаму. Дазай спит так спокойно, совсем не подозревая, что тьма, сгущающаяся над ним, способна убить его в любой момент… Переломать рёбра, свернуть шею, заставить блевать кровью и валяться в ногах своего мучителя… Чуя нетерпеливо нависает над Осаму, а затем протягивает к нему руки. Арахабаки воет, стонет у него над ухом. Он шепчет, просит убить, раскромсать, уничтожить… В этот раз Чуя лишь ухмыляется, подходя ближе. Его пальцы ловко смыкаются на шее Дазая, а сам он, скользнув по мятому одеялу, нависает над кроватью. Глаза тени горят во тьме, они сияют ненавистью, жаждой убийства, но рыжий терпеливо ждёт. Он сдавливает руку сильнее и, скользнув второй ладонью по щеке, притворно ласково улыбается, проводя острыми ногтями по бледной коже. Глаза блаженно прикрыты, а ресницы едва ли только подрагивают. Дыхание такое смиренное, спокойное… Пальцы Чуи с большим остервенением впиваются в шею Дазая, а сам Накахара довольно наблюдает, как его бывший напарник хрипит сквозь сон, судорожно хватая ртом воздух. Казалось бы, прекрасная смерть: умереть во сне, безболезненно, тихо, спокойно… О, Накахара не позволит ему этого… Порча ноет, рыдает в нём. Она взывает, она просит, умоляет выпустить её, но Чуя продолжает скалиться, словно сумасшедший. Его руки с упоением впиваются в бинты на шее Дазая. Он сдавливает кожу, наслаждается хрипами, а затем, резко дёрнув руками, отпускает его. Чуя дышит надрывно, неспокойно, но с невероятным наслаждением. Какое это прекрасное чувство — осознавать, что судьба чьей-то души в твоих руках… Дазай, наконец просыпается и, рефлекторно хватаясь за шею, старается отдышаться, но осознав, что над ним кто-то нависает, замирает на мгновение, стараясь вглядеться в темноту.

Узнай меня по сиянью глаз, Ведь ты меня убивал не раз, Но только время вновь сводит нас В моей ворожбе.

Взгляд Накахары искрит ненавистью, а сам Чуя будто бы скалится одними глазами, злобно усмехаясь. Это пугающее зрелище вызывает у Осаму лишь заинтересованный взгляд и странную, недобрую усмешку. Он в упор смотрит на своего ночного гостя, стараясь понять, кто же перед ним. Кто же настолько лишён ума, что осмелился заявиться к нему в такой час? Рыжик вновь притворно нежно скользит рукой по щеке мужчины, царапая её, а затем наклоняется чуть ниже, опаляя шею своей жертвы горячим дыханием. Его силуэт растворяется во тьме, скрывается в сумраке, а яркие огни глаз всё продолжают сиять в ночи. Дазай не видит его, но упорно продолжает слышать надрывное хищное дыхание над ухом. Ему кажется, что ещё всего одно мгновение, и чьи-то острые зубы незамедлительно вопьются в его шею, выгрызая ему глотку. Мысли обжигает горячее осознание того, что сегодняшней ночью, ночью, когда его мечта как никогда близка к реальности, кто-то пришёл по его душу. Он чувствует острые ногти на своей шее, видит грозный взгляд синих, пропитанных ядом глаз, но не может ухватиться за своего мучителя. Руки скользят в темноте, стараются ухватиться за плечи нависающего над ним человека, но ловят лишь дым, чёрный-чёрный дым, легко скользящий сквозь пальцы. Он судорожно растягивает губы в усмешке, а после прикрывает глаза, чувствуя, как хватка на шее становиться сильнее. Воздух стремительно покидает лёгкие, а на глазах выступают едва заметные крупинки слёз.  — Неужели я даже не увижу лицо того, кто дарует мне смерть?.. — хрипло смеётся он, безвольно опуская обмякшие руки, насквозь пропитавшиеся тёмным дымом, струящимся над ним.

Но ты хозяин воды и травы, Ты не коснёшься моей головы, А я взлечу в оперенье совы, Не видя границ.

Чуя смеётся, возвышаясь над ним, а затем чуть ослабляет хватку, с упоением наблюдая, как Осаму судорожно начинает дышать, вновь выставляя руки вперёд. В этот раз ему везёт больше и он, сжав пальцы, ловит плечи Накахары, тут же впиваясь в них ногтями. Рефлекторный толчок проходит безуспешно, а Чуя даже не сдвигается с места.  — Нужно ли тебе видеть моё лицо, если ты и так должен знать кто я? — задумчиво тянет рыжий, аккуратно проводя рукой по следам от собственных рук на шее Дазая. В комнате на мгновенье виснет всепоглощающая тишина, Осаму хмурится и, вздрогнув, неверяще вглядывается во тьму.  — Этот голос… — тихо шепчет он, а его пальцы, дрогнув, сильнее сжимают плечи ночного гостя. — Я уже слышал его раньше… Шатен щурится и старательно пытается разглядеть силуэт средь черного дыма, но, увы, ничего толком не получается. Он видит лишь легкое очертание худых, немного сутулых плеч, тонкой изящной шеи и острого, чуть вздернутого вверх подбородка. Тень вьётся над ним, смеётся одними только глазами и издевательски шепчет почти в самое ухо: — Что, узнаешь меня? — горячий шёпот заставляет тело покрыться мелкими мурашками от до одури неприятных воспоминаний. А Чуя лишь ехидно усмехается и обнажает белоснежные зубы, поблёскивая острыми клыками. — Столько лет прошло, Осаму, — он вновь резко обхватывает руками перебинтованную шею, обводя большим пальцем кадык, слегка надавливая. — А ты меня до сих пор не забыл? Какая прелесть. Пальцы уверенно продолжают скользить по белоснежным бинтам, слегка оттягивая их, а затем спешат оцарапать и без того израненную кожу. Ногти больно впиваются в совсем свежий след от петли, а губ Накахары трогает едва заметная улыбка.  — Всё дурью маешься? Думаешь, это позволит тебе наконец умереть? — пальцы с большей настойчивостью впиваются в посиневший след. — Думаешь, что умерев, ты наконец успокоишься? Думаешь, станет легче? — на Чую накатывает неожиданная злость, которую с каждой секундой становится сдерживать всё сложнее. Он опасно скалится, едва ли не рыча.  — Чего плохого в том, что я хочу отправится на тот свет? Неужели, тебе так не понравилось там? — хрипло смеётся Осаму. Воздуха становится всё меньше, а дышать с каждой секундой всё сложнее. — Неужто… Шинигами не оправдает моих надежд? — с притворной грустью тянет он, слегка запинаясь. Говорить с каждой секундой становится всё болезненнее. Уже подрагивающие от бессилия руки Дазая лениво цепляются за плечи Накахары, но вскоре лишь безвольно сползают вниз. Осаму сжимает пыльцы на тонких запястьях рыжего, всё ещё пытаясь отстранить их. Чуя смотрит на него угрюмо. Напрягает и вздёргивает плечи, недовольно косясь на кривую, вымученную улыбку на губах детектива, что он так усердно натягивает на лицо.  — Да ты и понятия не имеешь, что значит умереть! Дазай заходится громким кашлем, отчаянно пытаясь глотнуть хоть каплю воздуха, которого сейчас так не хватает легким. Чуя с остервенением впивается в шею мужчины, а ногти так отчаянно давят на кожу, что кажется ещё пару мгновений, надавить чуть сильнее и она просто порвётся к чертям, словно бы дешёвая ткань. Веки Дазая устало опускаются, пересохшее горло царапает громкий хрип, а руки всё же окончательно слабнут, падая на кровать. «Ну же! — зверски рычит Арахабаки внутри рыжего, острыми когтями царапая его и без того израненную, тонкую душонку. — Убей его… Давай! Просто надави сильнее…» Этот низкий, грубый голос, казалось бы, его собственный, но такой чужой, звоном отдается в ушах Накахары, заставляя того зажмуриться до цветных кругов перед глазами. Пламя внутри него наконец разгорелось и теперь готово вспыхнуть с новой силой, уничтожая все вокруг. Оно пляшет, мечется и бьется внутри, танцует сумасшедший обжигающий внутренности танец, желая вырваться наружу… Широко распахнув сияющие ядом ледяные глаза, Чуя остервенело сдавливает пальцами своей жертве глотку, желая раздробить своей хваткой, кажется, даже кости. Дикий смех демонов эхом отдается в рыжей голове, когда по бледным щекам детектива скатываются пару небольших слезинок, небрежно срываясь с ресниц. Хрипеть или кашлять сил уже просто нет, поэтому Дазай, зажмурившись от дикой боли в области шеи, покорно ждет, когда же он наконец встретит темнокрылого ангела-спасителя в лице костлявой смерти, чей лик спрятан под потрепанным старым капюшоном. Но тут его вновь жестоко обламывают, грубо выбрасывая из мира грез в адскую реальность и заставляют открыть глаза. Чуя хмурится и, еле как уняв в себе бушующий огонь, подпитываемый желанием мести, ослабляет хватку, позволяя Дазаю сделать глоток воздуха и наполнить им сдавленные грудной клеткой легкие. Он вовремя отдёргивает себя, прекрасно понимая, что это слишком легкий конец для того, чье ни столько тело, сколько душу он готов порвать в клочья, лишь бы услышать, как этот мерзавец Дазай кричит от боли и просит, нет, молит о пощаде. Никакой пощады не будет, Осаму Дазай. Только не для тебя. О, он помнит, отлично помнит, как этот мерзавец измывался над ним, глумился над его телом, разрывая белоснежную кожу, словно распарывая по швам. Эту адскую боль Накахара никогда не простит. Как и не простит этого мерзкого предательства. Осаму, подонок, а Чуя ведь верил тебе… Влиться в доверие, клясться о вечной любви, просить прощения, а потом, ночью, лежа в тёплых объятиях, достать нож и буквально вонзить его в спину… Вот, что по-настоящему жестоко. Разыгрывать этот дешёвый спектакль ради всего одного задания — избавиться от повелителя гравитации — Чуи Накахары. Самое ужасное, что Чуя верил в эту дешёвую игру. Но вот только сейчас настал долгожданный час расплаты. В ту ночь, единственное, что он увидел перед собственной смертью, это кровавую улыбку на лице Дазая. Лице, испачканном в крови самого Накахары.

Опавших листьев карнавал, Улыбка шпаги так небрежна. Дитя Анэма не прощает обид. Ты в западню мою попал, Твоя расплата неизбежна. Ты знаешь это — значит, будешь убит.

Руки Осаму инстинктивно касаются шеи, а из горла вырываются царапающие слух хрипы и громкий кашель, когда он пытается не то что отдышаться, а хотя бы глотнуть воздуха, чтобы не потерять сознание от нехватки кислорода. Но Дазай не был бы Дазаем, если бы не продумал все на несколько шагов вперед. Воспользовавшись тем, что Чуя ослабил хватку, шатен резко и из последних сил отталкивает его от себя, резко вскочив с кровати, а затем отходит чуть дальше, держась за саднящую шею. Голова все еще немного кружится, поэтому устоять на ногах не очень-то и просто, но у Осаму получается. Он стоит, оперевшись спиной о стену, и пытается сфокусировать расплывчатый взгляд на черном дыме, который все больше приобретает очертания человека. Кончик языка проходится по чуть сухим губам, увлажняя их, а сам Дазай часто моргает, отчаянно пытаясь разглядеть силуэт в тени. Эти глаза… Два пропитанных злобой зрачка блестят в темноте, завораживая своей красотой… Усмехнувшись, Осаму всё же слегка отходит от стены и, опасливо косясь на Чую, потирает шею. Чуя лишь наблюдает за ним, не упускает из виду ни одного движения и следит, за каждым вздохом шатена. — Знаешь, всё же не думал, что когда-нибудь снова смогу увидеть тебя, Чуя, — Дазай ухмыляется, растягивая имя Накахары, чем злит его ещё больше. В глазах рыжего пляшут бесы, они словно бы сияют в ночи, а сам эспер инстинктивно сжимает руки. — Закрой свой поганый рот, — рычит он, стиснув зубы. — Я пришел, чтобы отомстить. Ты поплатишься за то, что сделал! Дазай на это лишь тихо усмехается и делает осторожный шаг в сторону, чтобы не разозлить хищника еще больше. В конце-концов, жертва сейчас здесь именно он, а значит, нужно быть максимально осторожным, предполагая возможное развитие дальнейших событий. — Малыш Чу, ты снова забыл, с кем именно имеешь дело. Лицо Осаму вмиг становится серьезным, а каштановые брови стремительно ползут к переносице. Он делает еще шаг, после чего резко выбрасывает вперед до этого спрятанную за спиной руку. Его пальцы ловко сжимают рукоятку пистолета, а указательный палец слегка надавливает на спусковой крючок. Дуло смотрит прямо на рыжего, поблёскивая в свете едва уловимых лунных лучей, сочащихся из окна.  — Уж не знаю, как ты вернулся, но в этот раз я уж точно заставлю твою жалкую душу покинуть это никчемное тело и отправиться на тот свет, — Дазай ухмыляется — говорит уверенно и без толики страха. Хотя, на деле же его руки подрагивают при одном только взгляде на Чую. Сколько лет он жил, думая, что Накахара мёртв… Он ведь даже не раз видел его могилу собственными глазами. Накахара лишь растягивает губы в зловещей ухмылке, подходя ближе. Дазай невольно теряется, когда Чуя, оказавшись непозволительно близко, сам подставляет голову под пистолет. Осаму внимательно смотрит на то, как сталь дула упирается прямо в бледный лоб, но лишь стискивает зубы, переводя взгляд на надменно горящие глаза Чуи.  — Уж постарайся, — довольно тянет Накахара. Рыжий только и успевает, что усмехнуться, как палец Дазая уверенно жмёт на курок. Громкий оглушающий звук выстрела и мгновенная тишина… Пуля пронзает лоб и проходит на вылет, оставляя после себя четкую сочащуюся дыру, но вот только отнюдь не кровью. Вместо нее из раны начинает выходить чёрный дым, пряча лицо Накахары во тьме. Осаму шокировано смотрит на бывшего напарника, не совсем понимая, что происходит. Чуя обнажает зубы, демонстрируя звериный оскал и медленно поднимает руку, кладя её на подрагивающую ладонь Дазая. Он мягко улыбается, обманчиво нежно оглаживая его руку, а затем забирает пистолет, заставляя бедного детектива вздрогнуть и отшатнуться назад, как от огня. Резкий удар корпусом пистолета тут же прилетает растерявшемуся и потерявшему бдительность Осаму прямо в живот, заставляя его слегка согнуться, а уже через пару секунд Дазай принимает новый удар, но уже по лицу. Сплюнув кровь, он поднимает неверящий взгляд на Чую. Рыжик ещё несколько секунд крутит «игрушку» в руках, с блестящим любопытством в глазах осматривая ее, и тихо шепчет: — Забыл, что ты спишь с пистолетом под подушкой, мистер я-продумываю-все-наперед, — усмешка сама собой слетает с губ, а сам он, так и не подняв головы, бросает на Осаму хитрый взгляд и, довольно ухмыляясь, подставляет дуло к своему виску. Из приоткрытых уст Дазая вырывается тихий рваный вздох, когда мафиози, без колебаний нажав на спусковой крючок, простреливает себе висок, заливаясь звонким хохотом. Пуля, вновь кутаясь в клубах дыма, не приносит ему ни грамма вреда, а сам Чуя, продолжая громко смеяться, утирает пальцем выступившую на ресницах слезинку.  — Знаешь, — с губ вновь срывается несдержанный смешок, — эта штука не убьёт меня. Уже не убьёт, — заканчивает он, а затем пугающе серьёзнеет, медленно отводя пистолет от своего лица. Осаму покорно прикрывает глаза, когда мушка неаккуратно царапает щёку, а дуло, направляемое Чуей, очерчивает контур его лица, вскоре останавливаясь уже у его виска.  — В отличии от тебя, — хмуро добавляет Накахара, пугающе сжимая рукоять пистолета ещё крепче. Дазаю кажется, будто время замирает — тянется долго, отвратительно медленно и непозволительно мучительно. Кажется, будто это и правда конец… Что же, он и не против такого расклада событий. В комнате виснет гнетущая тишина, а Осаму послушно ждёт, пока рыжик наконец прострелит ему голову. Холод дула у виска сейчас воспринимается совсем иначе, нежели когда он сам пытался вынести себе мозг. Ты не знаешь, когда именно чужой палец сорвёт спусковой крючок с места, когда пуля легко рассечёт кожу, насквозь проходя через череп. О, это блаженное неведение… От него по телу пробегает лёгкая дрожь.  — Как жаль, что для того, чтобы убить тебя, эти игрушки мне не нужны, — голос Чуи неожиданно рассекает тишину, а глаза Осаму тут же распахиваются, стоит пистолету громко ударится о пол. Изящная рука Накахары нещадно откидывает оружие в сторону, ненужным хламом позволяя ему упасть.  — Убьёшь меня голым руками? — усмехнувшись, тихо добавляет Дазай. — Как на тебя не похоже… Ты же так не любил марать руки в крови, — тянет он, а затем несмело касается ладонями тонких запястий Накахары. Он тянет руки рыжика к своему лицу, слегка опасливо прислоняясь щекой к холодной ладони. Чуя смотрит холодно, совсем безэмоционально наблюдая за этим. А на губах шатена расцветает горькая усмешка, отдающая толикой тоскливости.  — Для тебя я сделаю исключение, милый, — скалится Чуя, притворно бережно оглаживая щёку Осаму. Оба понимают, что эта чёртова игра не продлится долго, но всё равно принимают эти странные, совершенные сумасшедшие правила. Дазай чувствует, как руки рыжика исследуют его лицо: большие пальцы скользят по опущенным векам, ногти с небольшим нажимом надавливают на кожу, оставляя белые следы, а затем проходятся по сухим губам, приоткрывая рот. Накахара привстаёт на носочки и тянется к лицу Осаму, неожиданно накрывая его губы своими. Дазай хмыкает в поцелуй, ничуть не удивляясь подобному, а затем обвивает талию рыжика, чувствуя, как руки Накахары вновь перемещаются на его многострадальческую шею, в очередной раз стискивая пальцы на ней едва ли не до побеления. Он снова хрипит, понимая, что возможность дышать вновь покидает его. Чуя прикрывает глаза, оттягивая губу Осаму зубами, собирая немного шершавым языком капли крови.  — Эй, Дазай, — выдыхает он прямо в губы своей жертвы, продолжая стискивать его шею. Осаму поднимает на него взгляд, намекая, что внимательно слушает. — Помнишь, какое у меня было лицо, когда я умирал? — тянет он, едва касаясь своими губами губ детектива. Дазай глухо смеётся и, прохрипев что-то невнятное, кривится от боли в горле, судорожно втягивая воздух через нос.  — Конечно, помню, крошка Чу… — через силу выдавливает он, а затем внимательно вглядывается в бледное лицо Накахары. — Эти заполненные страхом предательства и боли глаза я не забуду никогда… Чуя вновь тихо смеётся, прикрывая глаза.  — Что я говорил? — опять спрашивает он, а его ногти, словно бы живя своей жизнью, сами собой царапают шею Осаму чуть ли не до крови, оставляя красные следы.  — Просил… — Дазай прикрывает один глаз, судорожно стараясь глотнуть воздуха. — Просил прекратить…  — Правильно, — Чуя хмыкает, вскидывая подбородок и с вызовом смотрит на Дазая.

Убив меня много сотен раз, От смерти ты не уйдёшь сейчас, Но ты от злобы устал и от страха продрог, Я тебе преподам твой последний урок.

Осаму хватается за запястья рыжика, но вовсе не пытается убрать его руки, безвольно принимая его гнев. Пальцы Чуи впиваются в кожу с ещё большим остервенением, в этот раз без капли жалости сжимая шею шатена. Дазай понимает, что в этот раз глотнуть воздуха ему уже больше не удастся, а потому лишь хрипит, хрипит, хрипит и изо всех оставшихся сил улыбается, закатывая глаза к потолку. Ноги подкашиваются, а сам детектив виснет в руках Накахары, уже начиная терять сознание. Чуя улыбается искренне, сумасшедше и довольно наблюдает, как Осаму безвольно падает на пол перед ним, не находя в себе больше сил стоять. Накахара гордо возвышается над ним, довольствуясь тем, как Осаму, глотая воздух, всё ещё отплёвывается от крови. По его щекам вновь текут слёзы, непроизвольно проступающие от удушения, но сам он, видимо, о пощаде молить и не собирается. Чуя хмыкает, а после заезжает по лицу Осаму носком ботинка, легко пачкая его в крови. Глаза Чуи сияют огнём, из них сочится красный, едва ли не сжигающий всё вокруг, обжигающий свет. Он действует быстро, безжалостно. Кровавые брызги вскоре обрамляют всю стену и самого рыжика, но ему плевать — он не видит перед собой ничего, абсолютно ничего, кроме Осаму, запачканного в собственной крови. Его бинты заляпаны красным, а на теле уже давно нет ни одного живого места. Внутренний демон кричит, он ликует, поёт о своей победе и упивается прекрасным чувством, переполняющем Накахару. Чуе хочется плакать, хочется кричать настолько громко, насколько это вообще возможно, срывая голос, но он лишь успокаивает дыхание, стеклянным взглядом смотря на бездыханное тело Дазая.

 — Эй, крошка Чу, я люблю тебя…

Голос в подсознании звучит невероятно тихо, отдаётся звоном колокольчика и заставляет душу замереть всего на мгновение. Лживые слова прошлого шепчут, щекоча мысли. Накахара подходит ближе, небрежно вступая в лужу крови, а затем ловко огибает вывернутую руку детектива.

 — Чуя, мне правда жаль, что я бросил тебя.

Чуя рычит, прогоняя про себя каждое чёртово слово, что лилось из этого паршивого рта. Склонившись над Осаму, он безэмоционально всматривается в его уже мертвое лицо. Воспоминания обжигают мысли не хуже пламенного кнута, но Чуя старается не реагировать на это. Аккуратно усевшись на залитые кровью бёдра Осаму, он притягивает его ближе, вновь касаясь кровавых губ. Он целует жадно, совсем безжалостно, вгрызаясь в губы детектива, и даже не думает отстраняться. Сколько именно проходит времени Чуе не известно, но ему плевать на это.

— Давай… Давай будем вместе? Опять.

Рыжик шипит, сжимая в пальцах каштановые волосы, а затем небрежно отстраняется, прикрывая глаза. Прислонившись к кровавому телу, он спокойно выдыхает, что-то невнятно шепча в темноту. Тень растворяется во тьме, разлетается густым дымом, а затем осыпается на пол прахом, стоит первым лучам восходящего солнца проникнуть в комнату. Птицы уже начинают щебетать за окном, а в одинокой спальне лежит залитый кровью труп, который обнаружат ещё совсем не скоро. Утро пытает в жаркой заре, а в воздухе застывает тихий-тихий шёпот:  — Будем вместе… Теперь мы будем…

Тебя оставив вспоминать, Как ты меня сжигал и вешал: Дитя Анэма умирало, смеясь. А я вернусь к тебе сказать: «Ты предо мной изрядно грешен, Так искупи хотя бы малую часть…»