Мы - мир

"Когда тебе не с кем поделится одинокими мыслями, мысли начинают делить тебя между собой." Харуки Мураками "Человек, погруженный в мысли, бессмертен".       Дождь ритмично ударил в мутное оконное стекло. В этот момент чайник истошно взвизгнул, благо Шкет вовремя повернул краник крайней конфорки.       Кипяток прыснул на сморщенное крошево мятных листьев. Вода подалась рябью. Шкет быстро обернул старый заварник полотенцем и обхватил руками стремительно ускользающее тепло.       В доме очень холодно. Хотя октябрь только недавно ступил на вымоченный осенней мгой гравий.       Шкетяра вжимается лицом в теплое полотенце и часто-часто дышит. Нет. Он не будет. Он ещё пять лет назад пообещал отцу, что никогда не допустит подобной оплошности. Никогда и ни за что.       Дождь за окном похож на ледяную ртуть, на очередной досадливый плевок неба. Если бы только дождь смог вымыть всю душевную тяжесть. Всю неминуемость и боль повседневных дней...       Дождь. Дождик. В тебе целая жизнь, ритмичные постукивания и успокаивающий шёпот. Ты всё понимаешь, дождик. Намного больше, чем всем нам кажется. Ты хороший исповедник.       Руки красные и исцарапанные сжимают остывающий заварник. На действительность не получается смотреть оптимистично. Потому что дома нет хлеба, потому что бабушка больна, потому что тёте опять в этом месяце не заплатили, а ничтожное детское пособие братишек, которого едва хватает на хлеб, ещё очень нескоро.       Погрусти наедине с дождём, пока они не проснулись. А проснуться, то снова запросят есть, и тогда придётся, скрипя сердцем, лезть в заначку.       За душой ни гроша. Хочется зарыдать. Нет, завыть. Вот только Шкетяра пообещал отцу, что никогда не будет слабым.       В крохотной кухонке старую стиралку трясёт от намного большего количества одежды, чем она может вместить. А когда она постирает, то придётся отжимать руками. Долго и скрупулёзно.       Шкетяра заворачивается в старый дождевик и выходит на улицу. Дождь по-хозяйски вымывая узкий дворик, заставляет мальчишку согнуться под напором скользкого холода.       Пацан сползает по двери, обнимает руками колени и глубоко вдыхает. Шкету больно дышать, потому что холод сковывает лёгкие, а серый свитер с протёртыми локтями не согревает.       У тебя гастрит, и ты потянул мышцу, когда мыл порог. И надо бы перестать жалеть себя и пойти вымыть посуду, выжать простыни, купить молока и маргарина, хлеба, в конце концов. Бабушке нужно вызвать врача, а завтра выходные, надо с кем-то оставить братишек, ведь у тебя элективы в школе.       Слишком тяжело, когда в доме двое детей, ты, тринадцатилетнее тощее изваяние провинциальных трущоб, больная пенсионерка и извечно уставшая женщина, работающая на трёх работах.       Давай, посиди ещё на холодном бетоне. Простынешь, заболеешь и умрёшь. Так легче. С мёртвых спросу меньше. Но сейчас этого не произойдёт. Потому что тебе не холодно. Кровь тёплая, слёзы горячие, и ты любишь дождь. Он лижет твои тонкие губы, целует твои родинки на правой щеке. Твои глаза жгут пустую октябрьскую серость, а руки всё ещё сохраняют тепло заварника.       Дождь все идёт и идёт. Он похож на прозрачную стену, что размывает окружающий мир...       Эй, Шкетяра. Ты не соответствуешь своему погонялу. Ты похож на маленький рваный огонёк на дне старой керосинки, что тщетно пытается достать до верха. Выбраться наружу и зажечь собой округу. Ты похож на умирающую звезду. Но мало кто знает, что если одна звезда умирает, где-то поблизости вспыхивает новая, та, что ещё ярче предыдущей... Так стань этой звездой, мальчик...       Что будет теперь, когда ты сидишь на холодном пороге, уткнувшись в колени, тебе тринадцать, ты пашешь за двоих и легче сдохнуть, чем куда-то ползти в поисках смысла жизни.       Шкет медленно карабкается по скрипучей лестнице на чердак. Тут не так холодно. А ещё здесь можно поспать. Хотя бы часик.       Ах, забыла разрушить один очень глупый стереотип. Дело в том, что всё совсем не так, как показывают в фильмах по ТВ. Всё не так, как хотелось бы.       Если бы отца не убили, если бы мама не умерла, если бы тётин муж не ушёл от неё, оставив её с маленьким сыном на руках, если бы бабушка не заболела. Если бы. Всё построено на этих двух словах, какие порой не имеют смысла быть.       Нет. Не прыгай. Всё равно не разобьёшься. С четырёх метров. Это смешно, Шкет.        Ха, растрепанный Оливер Твист. В севших трико и растянутом свитере, с красной ниткой на запястье и первым, ещё незамеченным никем седым волосом. Этой ночью Твист не сбежит.       В чердачной полутьме он не видит своих рук. Тонкие запястья, костлявые пальцы, раскрасневшиеся костяшки, царапины и ранки на них. Вены, переплетающие руки, и боль, боль в суставах, появившаяся от холода и сырости. Рановато ты заработал ревматизм.       Очень больно быть взрослым. Перестаёшь верить в сказки, начинаешь пить кофе без сахара по той простой причине, что его нет. И уже перестаёшь говорить родителям, что тебе хочется есть. Хотя бы потому, что родителей нет.       А это вообще может быть интересно?.. Вы когда-нибудь оказывались на месте этого забитого Оливера? Вы когда-нибудь стреляли сижки у старших ребят, чтобы заглушить приступы голода? Вы когда-нибудь были рады, как этот мальчишка, хотя бы потому что в супермаркете скидки, что бабушке стало лучше, что братишки сыты, что сегодня будет ужин? Вы когда-нибудь вздыхали вот так тяжело, отстаивая очереди за пособием? Вам когда-нибудь хотелось даже не плакать, не рыдать и не выть, а орать во весь голос? Вам когда-нибудь было вот так вот тяжело и страшно?       Оливер всё так же будет сидеть на чердаке, спрятав ладони в складки широко дождевика. Ветер будет швырять в лицо листья и невидимые пылинки, которые, кажется, размочил дождь...        Но тут Шкет услышал за дверью детский всхлип. Он ловко спрыгивает с чердака, и вот он уже утешает разревевшегося Гриню. Тому приснился страшный сон. Там злобный клоун, заливаясь, хохочет над его беспомощностью. Шкетяра поит мальчика чаем, заворачивает в плед, и кладет на старую софу, около плиты, чтобы было теплее. Спустя несколько минут Гриня засыпает.       Пацан бесшумно вымывает посуду, прополаскивает тарелки и чашки, ровно складывает их одну за другой. На столе стоит заботливо начищенная Митей картошка. Митя хороший. И умный. Но ему только восемь.       Из крупы у них остался только рис. Шкетяра ставит воду, чтобы сварить супа. Тётя работает. Бабушка болеет. Кто же им всем ещё приготовит? Синей астрой зажглась газовая конфорка. В кастрюле булькает и кипит. Шкет вытирает крошки со стола. Его уже и ноги не держат. Сейчас-сейчас, чуть-чуть осталось. Пару метров до койки.       Он обессилено падает на тонкое одеяло. Надоело. Устал.       Ты бестолковое колебание в воздухе. Знаете, как это выглядит? Ты разлетаешься сотней звуков по дрожащей неизвестности и попадаешь в круговорот. Миллионы моментов переплетаются в непрерывном потоке и превращаются в цикличность. Смерть — жизнь, смерть — жизнь, смерть — жизнь. Вот она, бесконечность…

***

      В полудрёме, растирая заспанные глаза, Шкет слышит обрывки голосов. Звонкий Гринин, шелестящий женский и чей-то незнакомый, сипловатый.       — Же-е-е-еня! Жека!       — А…       — Вставай.       Шкет безразлично отмахивается.       — Женя! Ко мне что ли человек пришёл?       — Какой ещё человек, тёть?       — Вставай. Посмотришь…       Шкет недовольно трёт переносицу. К нему не ходил никто с тех пор, как они съехали.       — Ты либо сегодня на пожарного сдавал?       Шкет обернулся на насмешливую издёвку. Штаны цвета милитари, чёрный свитер, расстёгнутая куртка, заношенный шарф, потрепанный рюкзак. Парню лет шестнадцать, не больше и он сильно смахивает на еврея. От него пахнет сигаретами и дождём. Чернявый, тонкий, насмешливый, резкий. Как струна бас-гитары.       — Ты откуда здесь? - Шкет незаметно ущипнул себя. Сон или реальность?       — Твоему гостеприимству не позавидуешь.       Шкетяра громко засмеялся, обнимая друга детства.       Он теперь не один.