Мы - мир

У всех у нас есть истории, которые мы никогда не расскажем.       В вечернем тумане, перламутрового мятного оттенка, клубятся зыбкие силуэты.       Шкет натягивает на ладони рукава заношенной толстовки.       Холодно сегодня, а Калуга ещё безрукавку нацепил.       Заброшенная станция, снующие по путям товарники и множество проводов на высоких столбах. Они переплетаются в воздухе и становятся похожи на скачки кардиограммы.       Поезда всё снуют, время тянется подобно тугой струне, а они двое, словно эмигранты из далёких галактик, сидят на крошащейся балюстраде перед путями.       Холодно.       Шкет сжимается. Калуга знает, о чём он думает. А думает он о злых, чужих людях, какой-то странной иной породы. Они такие жадные на тепло.       В городке царит одиночество. Но Шкетяра знает, что одиноким быть приятно. Приятно исчезать из толпы, дарить печальные улыбки и идти дальше. Тебя не остановят, не поймают за рукав. Тебе удивятся, может даже, и обрадуются, но ты никому не будешь нужен по-настоящему...       Ветер теребит пустую сигаретную пачку, лежащую на тротуаре, прикрытую, словно одеялом, рассыпчатой и лёгкой листвой…       Тихо в этом суетном мире.       — Ну что?..       — В смысле? — голос Шкета колючий и сиплый.       — В смысле дома…       — Всё как всегда.       Томный вздох Калуги стал уже чем-то привычным.       — Удивляешься?       — Чему?       — Тому, что за три года почти ничего не изменилось.       Калуга не ответил. Удивился. Только не признался.       Шкет запрокинул голову. Сейчас он об этом не думал. А всё потому…       Дело в том, что мы подвержены страстям. Мы слабы и уязвимы. И у нас не остаётся ничего, кроме злости и бессильной ярости. Ну или привязанности… А это ещё хуже.       — Калуга.       — Ну.       — А она красивая?       — И это к чему?..       — Да так…       — Ты же видел её.       — Видел.       — Ну?       — Красивая.       — Тогда зачем спрашиваешь?       Колькин тон был теперь настороженный. Всё просто — он собственник. С ним в этом плане нужно быть чуть аккуратнее.       Шкет опускает руки в карманы. Подумаешь, влюблённость. Если она имеет платоническую тему, то легче её искоренить.       Иссякнуть? Нет. Это не тот термин. Ничего само собой не пропадает. Ты либо принимаешь, либо прогоняешь. Других вариантов нет и априори не может быть.       Шкет вздыхает. Когда он видит золотоволосую, ему легче. Внутренняя боль не воспринимается так остро, наоборот, она отступает куда-то в небытие и возвращается только тогда, когда Шкет не видит эту девчонку очень и очень долго.        Без неё почему-то стало легче не переходить грань, сложнее сдерживать себя, сложнее выдыхать и забывать неприятные мелочи.       Нелегко. Больно и проблематично. И ты не уйдёшь от этой проклятой привязанности. По крайней мере, в ближайшее время.       Ха! Шкет. Шкетяра. Шпана не видавшая нежности. Растрепанный Оливер Твист влюбился в девушку лучшего друга! Ха-ха! Какая злая ирония. Но почему-то от неё хочется плакать.       Шкетом обуревает желание завыть. Ну и что такого, что она на два класса старше его, ну и что с того, что она тает на глазах? Он полюбил её, а вместе с тем пришло желание стать центром её вселенной, узнать её страхи, обнять, вдохнуть её запах, зарыться в золотистые кудри, помочь ей в конце концов. Может он бы и захотел поцеловать её в своих мечтах, но он слишком уважает Калугу, и поэтому не позволит себе даже представить невинный поцелуй со золотоволосой.       Нет! С этим миром что-то не так. Он какой-то жестокий. Жестокий и холодный.       А может всё же стать реалистом и понять, что страдание — это весело. Оно наталкивает на смех, после которого ты становишься психом. Зато перестаешь разочаровываться.       Что ж, во всём есть плюсы.