Мы - мир

«Жизнь — это болезнь, передающаяся половым путём.»       Совсем раннее утро.       В воздухе ещё плавала перламутровая синь застоявшейся темноты. Постепенно светлеющее небо медленно втягивало в себя синеватое марево, распластанное на поверхности нового дня.       Калуга резко ткнул Муху в бок. Тот что-то сердито рявкнул в ответ, нашаривая на тумбочке будильник.       — Ты вообще что ли сдал?.. Пять часов…       — Вставай.       — Да иди ты…       Калуга вздохнул, ныряя в тёплую утробу толстовки.       — Слышь, Муха… Есть хочешь?..       — Пф, спрашиваешь…       — Ну тогда, может, поднимешь свой мешок с костями?!       Муха сдался.       Калуга бросил ему пару дежурных фраз и устало ткнул в плечо Шкета. Через секунду тот зашевелился.       Из кухни медленно плыл куцый пар, исходивший от тяжёлого старого чайника, заботливого нагрётого Бродягой. Пять щербатых чашек уже стояли на столе. От них пахло мятой и чабрецом.       Бродяга по-хозяйски хлопотал у плиты. Согнутый злой и уставший. Коля ничего не сказал ему, только поблагодарил за чай. Тот сухо отмахнулся и ушёл в санузел.       Коля осторожно отпил безвкусную жидкость. Глоток медленно стёк в простывшее горло. Стало легче. Но не намного.       Калуга понурился. Быть может, однажды «шторм» закончится, и они даже не вспомнят, как его пережили. Но одна вещь бесспорна: когда пацаны выйдут из этой «бури», то никогда не станут теми, кто шагнул в неё.       Оставалось надеяться, что «шторм» действительно закончится.       В подсобке что-то скрипнуло. Приоткрытая дверь распахнулась. Серый мрачно вышагнул в кухню, ничего не говоря. Коля тоже промолчал. Вообще, они редко с ним говорили. Калуга иногда даже сомневался, друзья ли они? Ведь их знакомство выстроилось на взаимной неприязни друг к другу. Впрочем, обстоятельства были таковы, что чего-либо другого трудно было ожидать. Со стороны Калуги к Серому явственно просачивались флюиды недоверия. И они не были беспочвенны. Ведь Серёга в своё время успел нахватать столько, что всем четверым раздели пополам — много будет. В десять — он пристрастился к воровству, в двенадцать — его чуть не выгнали из дома, в четырнадцать — чуть было не загремел в колонию для несовершеннолетних за крупную кражу, а в пятнадцать — неожиданно затесался в компанию Калуги. Вероятно, это было первое место, где Серый почувствовал себя в своей тарелке. Тощий, злой и никому не нужный. Он и предложил обчистить хранилище ШерифА, а потом толкнуть награбленное заезжим барыгам.       Что ж, когда есть хочется, цель невольно оправдывает средства. Но Коля никак не мог с этим смириться. Он никогда не решался поступать настолько «неправильно». Но разница была в том, что раньше, вся его неправильность была направлена на его нужды, сейчас всё было куда иначе. Семья на мели. У отца долги. Он попытается им помочь. Вот только что из этого выйдет?       Коля прошёл в комнату. Шкет умывался над тазом, промокая синяки на руках платком, смоченным йодом. Это не снимет боль, Колька уже пробовал, но ничего другого, способного залечить синяки, пока что нет.       — Слышь, — тихо произнёс он, когда Шкет вышел.       Муха недоверчиво на него покосился.       — Ну…       — А что если… загребут?       — Отмахайся. Не загребли ведь? Пока живи.       — Я серьёзно.       — Калуга бля, я тут в одеялке запутался, а ты что-то про обстоятельства втираешь…       Коля натужно хохотнул. Шутка была неуместна, но от неё стало легче. Меньше думалось о возможности облавы…       Холодный ветер резко ударил по щеке, как бы напоминая обо всех капризах осени. Она часто сменяет теплоту на беспричинный холод, а лучезарную улыбку на каждодневные слёзы. Осень не знает, что такое благосклонность, а тёплая погода в её период — это лишь короткое милосердие.       По обе стороны от старых, вбитых в сухую землю рельсов, расположились сгорбленные лесопосадки, натягивающие на тернистый путь блёклую тень. Пацаны молча шли по рельсам, изредка окуная бледные лица в тенистые проёмы.       Муха всё время оглядывался, будто пытался высмотреть что-то, что находилось за его спиной и бросало его в смертную оторопь. Калуга понял, что тот хочет вернуться. Боится. И он понимал его. Он тоже немного боялся. Совсем чуть-чуть. Решимости было куда больше, чем грязного липкого страха, затаившегося в уголках сознания.       Посадки редели. Густые сосны сменялись редкими искривлёнными елями, что едва доходили Шкету до макушки. Но вот их сменили спутанные терновые кусты, больше похожие на иссохшие перекати-поле. Вдавленные в землю пути поездов неожиданно оборвались, скрывшись в иссохшей высокой траве. Дальше выросли отвердевшие земляные насыпи, кое-где засыпанные почерневшей щебёнкой.       Серый свернул…       Калуга напряжённо обернулся. Старые пути одиноко темнели в сохлой траве. Впереди кривились земляные насыпи…       Серый с разбегу оказался на верхушке одной из них.       — И что они возят? — силясь сдержать шквал праведного волнения, спросил Калуга, разглядывая громоздкие пустырские гаражи, около который теснились две старые фуры.       — Херовый из тебя налётчик, — зло бросил Серый, сверкнув коронкой на переднем резце, — сначала соглашаешься, а потом спрашиваешь што и как.       — Я спросил!       — Стройматериалы и всякую разную херь типа того. Берём короба, потому что ничего больше — не унести, да и светиться — себе дороже. А послезавтра Хасану толкнём…       Он довольно ухмыльнулся, как бы удовлетворённый своей идеей.       — Слышь, Калугин…       — Ну?       — А если бы там дурь была бы? Пошёл бы?       — Нет!       — Говори прямо: умыкнул бы в самый последний момент.       Коля резко схватил Серого за ворот безрукавки.       — Слышишь, налётчик со стажем, мог бы сам нас любезно просветить перед вылазкой.       — Да отпусти ты, — Серый ткнул Калугу в бок…       Коля шумно выдохнул… Он справится… Если... Если б он только перестал думать, перестал представлять возможные последствия, стало бы легче. В этом он был уверен. Именно от мыслей было особенно муторно. Они хуже, чем что-либо, потому что они тянутся, тянутся, тянутся… И так до бесконечности. Именно мысли оставляют какой-то странный привкус, который очень непросто сглотнуть.       Коля недоверчиво взглянул на Серого, потом на Бродягу, Муху и, наконец, Шкета, что натягивал на лицо чёрную балаклаву. Испуганные глаза маленького пацана, которого жизнь в одночасье заставила стать взрослым. Он был единственным, кого можно было пожалеть в этот момент.       Все они — и Серый, и Бродяга, и Муха успели озлобиться, очерстветь, научиться ненавидеть и презирать, а Шкет — нет. В нём ещё мирно томилась мальчишеская доброта, неподвластная понимаю маленькой банды.       Серый замотал половину лица шарфом, натянул капюшон и ловко спрыгнул с высокой насыпи…       Под колесом фуры мигнул ядовитый огонёк. Шофёр непонятливо скосил глаза, когда хлопнула пацанячья петарда. Грузчик прижал ладони к ушам, когда за гаражами раздались отрывистые грохоты, разрывающиеся с двухсекундными интервалами. Брезент фуры зловеще зашуршал, шофер поднял голову, как тут же забился на асфальте от острых зубцов электрошокера. Серый быстро выдвинул из кузова фуры три широких ящика…