Мы - мир

      Я опять на районе потерял себе в одном из дворов,       Ты опять мне трезвонишь, чтобы знать, что я жив и здоров.       Тени. Их там много. Они переплетаются прозрачными телами, шарят тонкими пальцами по гладкой стене, медленно стекают вниз, перекатываются в злобно кишащем клубке. Вечер томно втягивает в себя их тесный водоворот. Тени сопротивляются, изгибаются, но нарастающая темнота продолжает вбирать их в себя…       Тусклый свет лампы впрыснул в узкую кухоньку матовый свет. Калуга сощурился. Будто песка в глаза насыпали…       — Ты снова уходишь? — Саня сонно трёт глаза, упираясь острым плечом в проход.       — Нет, иди спать, — раздражённо прошипёл Колька.       Мальчик понурился.       — Расскажи мне про звёзды, — тихо проговорил Саня, заранее готовясь к очередному надсадному ответу со стороны брата.       Коля потёр глаза. Хоть бы за полчаса уснул, подумал он, нужно уйти незаметно. Вздохнув, он подошёл к братишке, отвёл в свою комнату и уложил на кровать. Сам не понимая того, он полчаса что-то говорил о звёздах, путая понятия и названия, рассказывал мифы, всё время сбиваясь и вздыхая, а ещё много того, чего бы Саня, будь бодрым не понял, но сейчас его нужно было убаюкать.       И вот братишка крепко спал, прижимая к себе плюшевого медведя. Ему снились созвездия и туманности, а из окна на него с интересом поглядывала Большая медведица, гулявшая по чернильно-синему небосводу.       Коля бесшумно слёз с кровати и тихо прошёл в кухню. Запах герани и хлорки уже давно перестал раздражать. Привычка и терпение сделали своё дело, но больше всего преобладало второе…       Чёрная толстовка, берцы, балаклава, широкий шарф. Где-то мы уже проходили это, Калуга. Помнишь? Ах да, ты же скорее хотел забыть это, но не получилось. И вряд ли получится, пока всё это не закончится… Ты, наверное, не знаешь этого… Бедность неискоренима, присутствен каст в социумах людей тоже. Всё равно кому-то будет лучше, а кому-то хуже… Впрочем, какое это теперь имеет значение?..       Калуга запрокинул голову. Небо, озарённое десятками вкрадчиво смотрящих звёзд, раскинулось над головой. Казалось, каждая крапинка половинчатой звёзды ежесекундно смещается, образовывая на небе новые узоры и росчерки. И с каждым новым взглядом в эту чернильную мерцающую поднебесную тишь, синий бескрайний купол смотрел на парня по-новому.       Калуга сделал несколько решительных шагов. Зябкие сквозняки тут же проникли под его толстовку, изощрённо начали скользить по телу, разрушая всякую решимость двигаться дальше.       А что если…       Калуга резко обернулся, взглянул на затемнённый ночными сгустками порог, кирпичную стену дома, высокие окна. Это было единственное место, которое он мог назвать «домом», тепло которого он жадно впитал… А теперь он безжалостно его предавал, силясь помочь…       Ловко перемахнув через забор, Калуга свернул в проулок. Тут его никто не увидит. Здесь нет ни одного фонаря, даже машины редко проезжают. Но небо. Звёздное небо, обещающее скорое похолодание… Оно смотрело на него своими серебряными глазницами. От этого всеобъемлющего взгляда некуда было деться. Его присутствие чувствовалось повсюду…       Колька выдохнул. Сердце безумно колотилось, сдавливая грудную клетку. Становилось тяжело дышать.       Парень внезапно остановился. Он чувствовал, что задыхается от нерешимости. Как никогда раньше, он почувствовал отвращение к налётам и невероятное презрение к самому себе. Он сделал шаг. Второй. Ноги его не слушались. Он не мог зачерпнуть решимость, преодолеть животный страх. И вот он снова запрокинул голову. В небо хотелось запустить руки, как в вязкие чернила, и отыскать там выход. Выход, которого нет…

***

      За старыми гаражами тлел мусор в заржавленных баках. Пахло палёной резиной и плесенью, а ещё горькими LD. Пацаны сидели на замшелой бетонной плите. В темноте можно было различить четыре искорки тлевших сигарет.       — Пошли, — бросил Колька, как только подошёл.       Серый бросил недоверчивый взгляд в его сторону.       — Не спеши, успеешь…       Колька больно прикусил губу.       — Да иди ты.       И снова тёмный проулок, в конце которого тускло светит одинокий фонарь, перетянутый длинными струнами наэлектризованных проводов. На фоне сияющего неба жёлтый клочок света кажется замаранным лоскутом, а сам фонарь гнилым телеграфным столбом.       И вот свет остаётся за спиной, только под ногами мелькают его последние отблески…       — Когда причалит Хасан? — слышится хриплый шёпот Мухи.       — Не раньше, чем послезавтра, — нехотя отвечает Серый, натягивая капюшон толстовки на голову.       — И не брезгует он? — с долей осуждения спросил Шкет.       — Чем?       — Краденным.       Серый прыснул.       — Ты смеёшься? Он за счёт этого живёт.       Шкет поморщился то ли от непривычности, то ли от грязи, которой он облип.       Холод запылённой бетонной плиты чувствуется даже сквозь ботинки кроссов. Именно за ней чувствуется зябкость осенней пустоши. Неприветливой, тёмной и сухой. Как рука стареющей стервы.       В спутанных клубках желтеющей ковыли зияли вдавленные рельсы, покрытые пылью бегущего времени. От них вовсю разило холодом…       Калуга глубоко вдохнул. Знакомый путь. Страх перед очевидным. Осознание. Сжатые до боли кулаки. Риск быть пойманным. Запах железа и ветра. И острый, пьянящий вкус отравленной свободы. Всё это кружило голову и одновременно рождало приступ животного нерассуждающего страха…       — Тихо, — зашипел Серый, резко пригнувшись.       Обросший пыреем холмик выброшенной щебени. За ним ядовито-ярко сверкают огни широколицых фар. Размазанных прямоугольником нервно светят огни внутри гаражей-складов.       — Это фуры ШерифА, — боязливо зашипел Бродяга, — он просто так не отпустит нам прошлый косяк…       Серый ядовито хохотнул. <tab - А мы не отпустим ему! Только дурак не знает, что склады в безлюдных местах не ставят.       Шкет и Муха боязливо переглянулись. В Сером взыграл какой-то ядовитый, доселе никому из них неизвестный азарт.       — Пай-мальчиков и тихоней ждут Оксфорд и рояль, корешей и хулиганов — сиги, беспредел и милая шваль… Идём! — желчно прошипел Серый, натягиваю балаклаву на лицо.       Бугристая поверхность заросшего холмика… Пять худощавых фигур разбегаются в темноте, благодаря её за маскировку… Шаг, второй, третий. Они чувствуют присутствие друг друга, будто бы находятся на расстоянии вытянутой руки.       Секунда. Бросок!..       Серый окунается в темноту, опускается на землю, по-пластунски подползает к массивному колесу фуры, нащупывая в кармане толстовки электрошокер. Он вжимается спиной в шероховатую поверхность колеса… Петарда. Нет, нет, Шкет, рано, хочется закричать Серому… Рывок в сторону. Его сбивает с ног тяжелый разозлённый грузчик. Удар в спину. Серый видит, как множатся предметы в его глазах, как темноты вдвойне обволакивает плоские крыши складов. Только не это... Их ждали. Ждали!       Серый резко трепанул головой и поднялся на ноги, одновременно вдавливая извивающиеся волны электрошокера в шею плечистого грузчика.       Рывок. Приоткрытый кузов фуры, в котором видны острые уголки широких коробов, от которых несёт черепицей.       Серый залихватски запрыгивает в кузов, выдвигает пару коробов, толкает их к краю, они с шумом падают на натёртый гравий, когда один за другой раздаются питардные залпы… Серый наклоняется, как кто-то резко хватает его за капюшон толстовки, зло сжимает шею.       — Крысёныш…       Серый чувствует, как его щека прошлась по железной поверхности. Горячий струйки медленно поползли к шее. Разозлённый кладовщик ещё крепче сжал ему горло. Он захрипел. Не в силах поднять упавший электрошокер, Серёга почувствовал, что оседает на землю, ноги не подчиняются ему...       Треск токовых волн. Громкий хрип кладовщика, чьи руки неожиданно отпустили Серёгино горло.       — Порядок? — в темноте сверкнули истерически бегающие глаза Калуги.       — Иди, — выдавил Серый, слыша очередной громкий взрыв петарды.       — Оттащи коробки к плитам, пока они не видят, — быстро проговорил Калуга. В окружившем их ночном хаосе его голос звучал речитативом.       Свет на складах погас, когда Калуга ринулся к фуре. Всё ясно, они выключили свет, чтобы никто из пацанов не смог сориентироваться. Их хотят запутать, сбить с толку...       Калуга резко дёрнулся, когда встретился взглядом со Шкетом, который спешно зажигал очередную петарду. Спичка выпала из его рук. Пацану сжал горло и сбил с ног озлобленный водитель фуры. Петарда всё искрилась в его дрожащих пальцах…       Калуга резко выпрыгнул из кузова, быстро подбежал к Шкету. Удар тяжёлым ботинком в шею. Водитель обмяк и со стоном упал. Калуга резко прижал ладонь в перчатке к глазам Шкета. Бахнула петарда… Коля выпрямился. Пальцы Шкета почернели от пыли. Только бы незнающий не догадался, что пальцы обожжены…       — Вставай! — прошипел Коля, потянув Шкета за запястье.       Кузов фуры. Короба, безжалостно выдранные из общей партии, проклятья, адресованные изголодавшейся шайке. Голубоватые линии электрошокера…       Темнота. Безжалостный, страх, терзающий на части, яркое свечение, исходящее неизвестно откуда. Оно режет глаза и нервы...       Калугу сшибли с ног и тут же его руку накрыл тяжелый ботинок. Ворот толстовки скрутился и сдавил ему горло. Чёрный купол неба завертелся. Он вертелся вместе с головой человека, что прижимал его к асфальту, вместе со звёздами и засохшими ветвями деревьев…       Калуга дёрнулся и быстро ударил человека под колено тяжёлым берцем. Он пошатнулся и свалился на землю. Колька приподнялся, глотая слюну вместе с кровью, и вдавил электрошокер в шею водителя…       Разорвалась петарда, спровоцировавшая череду проклятий. Потом ещё одна. И ещё. Сквозь громкие взрывы и всеобъемлющий крик Калуга услышал дрожащий голос Мухи:       — Уходим! Они позвонили в мусарню!       Калуга выдвинул из кузова очередной ящик. В темноте он увидел, как Муха прижал ладонь к кровоточащему плечу.       — Твою мать, что они с тобой…       — Забей! Берите короба. Надо текать!       Калуга вцепился дрожащими руками в тяжёлый ящик. Он чувствовал, как немеет тело и что он не в силах справиться с дрожью, с клёкотом, терзающим глотку, с животным оцепенением, охватившим его. Нужно вцепиться во что-то, чтобы полностью не потерять контроль над реальностью.       — Быстрей! — процедил он появившемуся из ниоткуда Бродяге.       Темнота снова поглотила их... А на небе взволнованно горели звёзды...

***

      Восемь. Половина. Может быть, на девятке я и подержалась за скользкую ладонь самоконтроля, но вот когда стрелка скользнула на десятку, я поняла, что схожу с ума. Я же слышала разговор. Ровно в девять...       А может быть, они не пошли? Возможно, они поняли, что всё не так плохо, как кажется?..       И опять я проигрывала: я не понимала их. Уличных пацанов с разбитыми локтями и искорёженными мечтами. Сколько стоит себе говорить, что между нами большая разница. Разница, которую можно понять тогда и только тогда, когда окажешься на их месте.       Я чувствую, как исступлённо колотится сердце, как желудок сдавило от всеобъемлющего волнения, как истерически начинают подёргиваться глаза... Нет. Я не могу! Я скучаю по Коле. Его запах, его глаза, его руки. Как он обнимал. Как улыбался. Когда я пытаюсь уснуть, то невольно вижу его. Я хочу дотронуться до него, обнять. Я чувствую, что ему плохо. Хотя бы от того, что он туда пошёл.       Я вспоминаю пацанов...       Истерические ворочаюсь, а потом нервно расхаживаю по комнате, бью стену кулаками, сжимаю зубами край одеяла, выпиваю третью бутылочку ледяной воды. Всё что угодно, лишь бы забыться...       Я была бы слишком равнодушна, если бы не поняла, что забыться не получится.       Я чувствую, как ослабеваю. Ноги уже не держат меня, голова кружится, возобновляется резь внизу живота. От переживаний истощаются. Никто никогда не рекламировал эту диету, а ведь она самая эффективная. Разведитесь, влюбитесь в того, кому вы отчаянно безразличны, живите один и грустите с утра до ночи, запивая горе горьким кофе. Надо было мне сбрасывать вес посредством переживаний. Тело бы за месяц растаяло как снег.       А может быть, я буду нравиться себе? Ведь моя оболочка скоро станет совершенно лёгкой и отлично сможет мне послужить — в том случае, если я выживу...       Час ночи. Я одна в совершенно пустом доме (родители уехали решать рабочие вопросы в краткосрочную командировку). Я вытрёпываю себе последние нервы, истерю, кусаю пальцы. Мне невероятно хочется завыть. Завыть от невозможности быть рядом с пацанами. Ведь я — с ними.       Я поднимаюсь с кровати, сажусь на пол, обнимаю руками колени. Они пошли туда. Точно пошли. Сколько времени они там будут? Неважно. Я почему-то твёрдо уверена в том, что я увижу их…       Резко вскакиваю, залезаю в джинсы, ныряю в толстовку, стягиваю золотистые волосы в тугой хвост, запрокидываю рюкзак на плечо. Я должна. Должна их увидеть.

***

      Задыхаясь, бегу по совершенно тёмной безлюдной улице. Полупустой рюкзак качается из стороны в сторону на моей спине. Меня раздражает это. И вообще меня раздражает всё то, что мешает добираться до пацанов. Сигналящие водители, полупьяная шайка моих ровесников, стебущих мою спешку, ночь… Я ненавижу. Ненавижу их всех. За Кольку ненавижу. За пацанов ненавижу...       Сворачиваю... Холодный ветер ударяет меня по лицу, заставляет смотреть в вязкую ночную синь, приносящую запах неизвестности. Я набираю полную грудь воздуха и снова бегу, не обращая внимания на колющую боль в боку… Поворот, я резко выскакиваю на дорогу. Визг тормозов, скрип шин… Мои потные дрожащие руки будто влипли в поверхность капота. Не оторвать, не убрать. Водитель напуган не меньше… Он буравит меня взглядом… Я резко выпрямляюсь, бегу дальше… Слёзы текут не столько от страха, сколько от неожиданности. Я небрежно вытираю их мягким рукавом толстовки и обессилено останавливаюсь. Изнутри меня будто хотят вывернуть наизнанку. Так больно, противно и гадко…       Громкий всхлип. Я начинаю надсадно плакать. А что если… А что если их взяли? Если мои волнения напрасны?..       Я закусываю губу и делаю несколько шагов. Больно. Но мне плевать на эту едкую боль. Делаю глубокий вдох и снова бегу, разрывая подрагивающими ладонями скользкую поверхность темноты. На этой улице почти нет фонарей. Ориентироваться приходиться больше по наитию, чем по окружающей меня местности.       Боль, слёзы, волнение… Всё слилось воедино. Никогда я не чувствовала подобной паршивости, что сжирала меня изнутри…       Я ускорила бег, различая в кромешной темноте профиль бегущего человека. Я не могла рассчитать дистанцию, отделяющую нас (проклятая близорукость), но что-то заставило меня свернуть левее…       Нелепое столкновение. Стараясь сдержать дрожь в голосе, я начала торопливо извиняться. Человек в свою очередь помог мне подняться на ноги, отряхнуться... Я резко подняла голову. На меня смотрел Бродяга…