Одно на двоих

Каждый раз в Рождество Драко хотелось сбежать от всех куда-нибудь как можно дальше. За полярный круг, например, — сидеть на отрезвляюще холодном снегу и смотреть на северное сияние. Или хотя бы в свою комнату, где никого нет. Дома это срабатывало, если только мать не просила его выйти к многочисленным гостям, которых на этот недопраздник позвали лишь для галочки — чтобы числиться в кругу якобы друзей. Это ведь полезно. «Друзей» иметь. В Рождественские каникулы в Хогвартсе было более, чем ужасно. Слишком приторно. Повсюду счастливые первокурсники, радующиеся каждому пыльному углу в замке, какие-то ненужные, слепящие глаза огоньки, летающие абсолютно везде, и сладости. Сладости — отдельная тема. На завтраке давали настолько сладкое какао, что казалось, будто во время готовки в котел выгрузили целый грузовик сахара, на обеде — по-разному оформленные пироги с патокой, на ужин — пудинг, торты. А ещё кексы. Как же можно забыть про кексы? Их тут ещё больше, чем сахара в какао. Крэбб и Гойл вдобавок заполонили крошками всю спальню. Кусочки каким-то образом появлялись даже на его кровати, и как только он узнает, кто именно ел в его постели, гнев его будет страшен. Кроме угроз, конечно, ничего больше не произойдет, но сути это не меняет. Свита-то все равно его боится. Сейчас у него не было настроения выискивать виновного, но позже будет. Сейчас было настроение смотреть в одну точку и думать о своём, о чем-то отстраненном. Да и мерзкое, зудящее жжение в груди не позволяло быть слишком злым. Раздражённым — да. Злым? Ему не до этого. Ему не до своих собственных чувств. Ему — до чужих. Нелепо же. С каких пор Драко Малфою не всё равно на чужие чувства? С тех, когда он начал чувствовать одни эмоции на двоих. — Не знаю, почему ты остался, но я рада, ведь, ну, знаешь… Паркинсон всегда столько бормочет или это просто только сейчас ему надоело? Она всё жужжала около него, прямо над ухом, якобы не специально касаясь его руки, лежащей на столе рядом с какими-то сахарными хлопьями, к которым слизеринец даже не притрагивался. Аппетита нет. Драко и сам не знает, почему остался. Может, потому что ему осточертела компания до конца свихнувшегося отца. Или надоела компания матери, которая пыталась огородить его от этого самого отца, в итоге всё заканчивалось ссорами. Как у неё вообще язык поворачивался говорить что-то про него? Она же всегда боялась его, ходила по струнке. Люциус теряет хватку. Двери Большого Зала раскрылись, и к своему столу прошла злополучная троица. Грейнджер что-то счастливо рассказывала дружкам, от удовольствия улыбаясь почти до ушей, невольно показывая свои идеально ровные зубы. Конечно, ровные. Говорят, в позапрошлом году она исправила себе эти огромные передние два зуба у мадам Помфри, после того как Малфой случайно швырнул в неё «Дантисимусом». Теперь понятно, откуда это жжение в груди. Счастье. Удивительно, что только благодаря грязнокровке он может его испытать. А было мерзко, на самом деле. Хотелось отвязаться от этого назойливого ощущения, не позволять счастью так отвратительно колыхаться в грудной клетке, заставляя крутиться старые, заржавевшие механизмы, отвечающие за чувства. Почему он должен чувствовать её счастье, а она не может чувствовать его паршивое настроение? Несправедливо. — Ты куда? — опешила Пэнси, увидев, как встаёт Драко. — Скоро вернусь. И направился прямиком к гриффиндорскому столу. Благо, в зале не так много учеников. Почти все разъехались. Оставшимся плевать. Это придавало некой уверенности, что ли. Что бы Малфой сейчас ни сказал, позориться не перед кем. Перед золотой троицей, только если. Но какое ему дело до них? Они опускаются по сто раз в году, и ничего. — Что, Грейнджер, родители из дома выгнали? — ледяной голос с долей насмешки. Малфой скрестил руки на груди, выпрямив спину до идеальной осанки. — С ними-то всё понятно, — кивок в сторону Уизли с Поттером, — у одного семейка чокнутая, у другого вообще её нет. А ты-то… хотя, погоди. Дай угадаю: осознала схожесть маглов с клопами? Только кровь это не изменит. — Выждал пару секунд, наблюдая за побелением костяшек Грейнджер от крепко сжатых кулаков. И дополнил, для пущего эффекта: — Ты всё та же грязнокровка. Вот оно. Сработало, кажется. Укол где-то под сердцем. Малюсенький такой укол, распространяющийся пульсацией по венам. А затем — снова надоедливое жжение, будто бы материально распространяющееся тёплым светом. Мерзость какая. Он почти что глаза закатил, только вот решил не показывать досады. Грейнджер натягивает улыбку на лицо, и та выходит почти что искренней. — Ты не сможешь испортить мне настроение, Малфой. Как будто бы мысли читает. А Поттеру и Уизли он, похоже, настроение подпортил, потому что они теперь оба сидели красные и злые и будто бы были готовы сорваться с цепи в любой момент, как только им скажут «Фас!». Только Грейнджер наоборот посмотрела на них с улыбкой, успокаивающе, и уткнулась в свой завтрак, помешивая какао ложечкой, а те, видимо, тоже решили попросту не обращать внимания на слизеринца. — Сейчас Рождество, а это мой любимый праздник, так что, Малфой, окажи услугу: свали и пытайся испортить настроение кому-либо другому, — до раздражения спокойно сказала она и прикрыла глаза, шумно вздыхая. Её ресницы, оказывается, были настолько длинными, что аккуратно касались кожи. Какого чёрта Драко вообще смотрит на её ресницы? В этот момент она даже чем-то напомнила Лавгуд. Такая же отстраненная и чудная. А Драко не может портить настроение кому-либо другому. Это ведь из-за неё такое отвратительное ощущение в груди, из-за неё под кожей скребёт счастье. Хотелось попросту забраться самому себе под кожу и клещами вырвать это до тошноты приторное чувство. Ему не хватало ненависти, неприязни, да равнодушия в конце концов. Счастье — не для него. Только не благодаря грязнокровке, нет. Малфой всё также продолжал сверлить гриффиндорку взглядом, но та, видимо, не собиралась даже просто поднять на него глаза, поэтому он посмотрел в сторону, на Уизли. И его до жути нелепый свитер с вышитой буквой R. — Милый свитер, Уизли, — бросил он невзначай. — Мамочка подарила? — Заткнись, — вступился Поттер. Они оба злятся. Только злобного шипения не хватает и шерсти, вставшей дыбом. Были бы вылитые животные. А Грейнджер напоминает дрессировщика этих самых животных, абсолютно безмятежна. Всё также спокойна, и счастью она не позволяет покинуть её сердце. Может, её просто ударить? Так хотелось, на самом деле. Вцепиться ей в глотку, разорвать на части. От этой детской, глупой радости накануне праздника ничего не останется. Но она же девушка. Нет, у него не моральные ценности вдруг поднялись. Просто если её всего лишь пальцем тронуть — скандал на весь Хогвартс будет. Оно ему надо? Усмехается напоследок, пронзает троицу взглядом, почти что выжигая осязаемую дыру на каждом, и уходит, покидает зал в спешке, будто он находится в озере и что-то мешает ему подняться на поверхность, к воздуху, что-то мешает вздохнуть полной грудью. Выйдя в вестибюль, он рефлекторно тянется рукой к шее, чтобы сделать галстук посвободнее, но, лишь почувствовав крупную вязку темного свитера, вспоминает, что он не в форме. И галстука у него нет. Тогда что так душит? Распахнув большие двери, Малфой останавливается в вестибюле. Дышит глубоко, пытаясь успокоиться. Что с ним такое? Лучше бы он утонул там, в Большом зале. Захлебнулся в своей собственной желчи, которую он так привык выливать на других. Ему было жизненно необходимо уничтожить это счастье внутри Грейнджер и внутри себя соответственно. Оно так сильно сдавливало грудную клетку, что единственная мысль перед глазами — «сделай, что угодно, прекрати это». Лучше чувствовать раздражение, ярость, даже боль. Ещё лучше — не чувствовать ничего. И из-за этого привычного равнодушия он вынужден чувствовать её эмоции. Потому что они сильнее, они ярче. К чёрту её и её эмоции. Почему именно она? Из всего чёртового Хогвартса — она. Драко не знал, сколько уже стоял в вестибюле. Он только опирался рукой на перила главной лестницы и стискивал челюсть, чувствуя, как бежит кровь в пульсирующей вене на виске. Что с ним такое? Он понял, кто именно оказался его родственной душой по иронии судьбы, еще на третьем курсе, когда посреди ночи вдруг почувствовал неконтролируемый страх, а на следующее утро узнал по слухам, что именно в ту ночь Грейнджер со своими дружками угодила прямо в руки сбежавшего из Азкабана Блэка. Понял и злился сперва, проклинал свою судьбу, проклинал грязнокровку и несправедливость, а потом просто смирился. Родственные души необязательно должны быть вместе. Стоит просто свыкнуться с мыслью об одних эмоциях на двоих и жить дальше. Драко так и делал несколько лет, пока его вдруг не начала до дрожи раздражать эта наивная детская радость, вызванная приближением праздника. Будто переключатель в голове сработал, и теперь его бесит абсолютно всё, хоть как-то касающееся положительных эмоций. Больше всего он ненавидел распределение родственных душ. Не кто с кем связан, а как. Почему кто-то может отделаться жалкой надписью на запястье, а кто-то вынужден чувствовать всё, что происходит с его грязнокровой родственной душой? Двери неожиданно снова открылись, и слизеринцу даже не понадобилось оборачиваться, чтобы понять, кто именно вышел, по голосам. Только лишь выпрямился и перестал цепляться длинными бледными пальцами в перила. Бросил беглый взгляд на вышедших и убедился в своей правоте: шрамоголовый и рыжий. Правда, он думал, что выйдет ещё и грязнокровка. Только сейчас он заметил свитер и на Поттере. Правда, надпись гласила уже не «R», а «H». Им самим не кажется это последней нелепостью — в шестнадцать лет носить глупые свитера с буквами? — Я смотрю, мамочка Уизли и тебе связала свитер, Поттер? — руки снова скрещены на груди. Малфой опирается о перила, стоя в расслабленной позе. — Это, видимо, единственный подарок, на который у этой семейки хватает денег. Я прав? Приподнял брови, хоть вопрос и был риторическим. Уизли сжал кулаки и стиснул челюсть до желваков на скулах. Уже даже сделал шаг к слизеринцу, но Поттер положил руку тому на плечо. Как мило. Почти семейная парочка. А может, это они друг другу свитера связали? — Лучше тебе заткнуться, Малфой, — спокойно заявляет Поттер, а Драко лишь улыбается, скорее даже скалится. Он не собирается затыкаться. Но какого чёрта он вообще это делает? Ему надо Грейнджер доводить, не её дружков. Не Уизли же его родственная душа. Мерлин упаси, если бы это было так. — Слушай, а тебе не кажется, что твоя мамочка уже больше полюбила шрамоголового? — делает паузу, с наслаждением наблюдая за тем, как всё тело рыжего выпрямляется, напрягается, как тетива лука. Вот-вот полетит стрела. — Он же «Избранный». Уверен, она с нетерпением ждёт его каждый раз, когда ты и вся твоя многочисленная семейка надоедаете ей. Наверняка она хотела бы, чтобы её сыном был Поттер. Ты и сам это знаешь. Вот оно. Доводить её дружков в сто раз проще, чем её саму. Так что Малфой даже не удивился, когда удар последовал уже через несколько фраз. Всё вдруг поплыло. Драко чувствовал лишь жжение в губе — разбил, полудурок. Он коснулся кончиком языка уголка губ и почувствовал этот железный, стальной вкус чистой крови. И у него снесло крышу окончательно. Всё, что происходило дальше, воспринималось в затуманенном сознании слишком мутно. Удар, его удар, рассеченные костяшки, столкновение с полом. Звук рвущейся ткани. Отвратительный вскрик Пэнси откуда-то из толпы зевак. Он готов поспорить, что она ещё и драматично закрыла рот руками. Но он не будет смотреть. Он слишком занят выбиванием дури из Уизли. И из себя тоже. Ему не хватало этого — нормального вымещения этой непрекращающейся злости на ком-либо. Поттер предпринимал попытки оторвать их друг от друга, но они оба лишь отпихивали его. — Мистер Уизли, мистер Малфой, немедленно прекратите! Минус двадцать очков со Слизерина и Гриффиндора! — как всегда строгий, холодный голос Макгонагалл, заставивший их обоих прекратить драку. Драко поднялся на ноги, аккуратно поправив низ свитера, слегка задравшегося. Будто ничего и не произошло только что. А саднящие раны на лице говорили об обратном. Грейнджер, появившаяся буквально из ниоткуда, бросилась к Уизли, будто он только что за несколько минут пережил Вторую волшебную войну. Видок у него, впрочем, этому соответствовал. — Да что с тобой такое?! — резко разворачивается к Драко гриффиндорка, отчего её непослушные волосы слегка бьют её по лицу. В груди ревела ярость, выжигающая внутренности. Малфою понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это не его злость, а её. Догадавшись, лишь усмехнулся, и в глазах заиграли какие-то искры, понятные лишь ему самому. А Грейнджер непонимающе качает головой. Естественно, она не понимает. За эти годы до неё так и не дошло, кто её соулмейт и как они связаны. И это — лучшая ученица курса? — Не лезь туда, куда тебя не просят, — удивительно спокойно говорит он, почти что приказным тоном, и делает шаг к ней. Декан гриффиндорцев всё ещё стоял где-то здесь, в толпе, поэтому то, что он хотел сказать, придётся говорить тихо, шёпотом. А для этого нужно подойти ближе. Как бы мерзко от этого ни было. — Иначе на месте своего побитого щеночка окажешься ты. Губа девчонки от обиды задрожала, и Драко почувствовал в груди приятное, разливающееся по кровеносной системе унижение. Приятное, потому что унижена была она, его словами. И плевать, что это унижение чувствует и он тоже. В глазах его блеснуло что-то чёрное, серые глаза будто бы стали на тон темнее. Он сделал последний шаг к ней, ещё ближе. Склонил голову. — А затем я с превеликим удовольствием скину тебя с Астрономической башни, — ледяной шёпот. Грейнджер стиснула челюсть, и Малфой почувствовал, как её маленькие ладони упираются в его грудь, пытаясь оттолкнуть от себя. Слишком слабо, но он всё равно отходит. Засовывает руки в передние карманы джинсов и ухмыляется. Её чувства задеты. Цель достигнута. Только вот что её задело? Может, испорченное настроение в канун её наилюбимейшего жалкого праздника? Или её избитый друг? Ему плевать. Главное, что всё, что он хотел сделать, сделано. Грейнджер сбито дышит и смотрит в сторону, лишь бы не на него. Натыкается взглядом на своих друзей, до сих пор не понимающих, что вообще происходит, и, схватив их обоих за рукава свитеров, тянет как можно дальше отсюда. Она наверняка и сама не знает, что это было. Просто Малфой в очередной раз решил поиздеваться над троицей. Предназначение у него такое — портить жизнь другим. Гермиону скорее больше заботило, почему, когда она услышала его равнодушный шёпот прямо над своим ухом, по её коже побежали мурашки, а ноги почти что подкосились. Не боится же она его. Глупо это всё. Слишком глупо. На следующее утро она снова улыбалась. Черт возьми, она улыбалась, и её улыбка его вымораживала. Его почти что трясло, а стакан с шоколадным молоком в его руке даже треснул на завтраке. Ну конечно, избить её друга — недостаточно для плохого настроения. Угроза быть скинутой с самой высокой башни в Хогвартсе — недостаточно. Хотя он готов поспорить, что весь вечер она боролась с желанием разрыдаться. Потому что он чувствовал эту тягучую, вязкую ненависть в своём сердце. Чувствовал и наслаждался, пока утром на смену не пришла очередная по-детски глупая радость приближающемуся Рождеству. И чем её так затянул этот праздник? Подарками? Нелепыми украшениями по всему замку? Чересчур сладкими блюдами в Большом зале? До Рождества ещё несколько дней. Перестань быть такой счастливой, Грейнджер. На протяжении дня Драко предпринимал самые разные попытки изменить её настроение. Колкие замечания, на которые она отвечала равнодушным, игнорирующим взглядом, пару раз «случайно» задевал плечом, почти что снося ее с ног, да даже бросил на улице в нее сглаз «Локомотор Виббли», от которого на время отказывают ноги. Тоже не сработало — рыжий подхватил её на руки и донёс до замка, а она вся сияла от этого. Малфоя чуть не стошнило. Все эти пакости напоминали ему скорее первый-второй курс, когда он всеми силами старался подпортить жизнь троице. Но сейчас ему шестнадцать. В следующем году он заканчивает наконец эту чёртову школу. Какой садовый гном его укусил? Промежуток между обедом и ужином прошёл почти нормально. Грейнджер, кажется, была спокойна, поэтому Драко не ощущал это отвратительное счастье между ребрами, и это позволяло ему быть равнодушным и ледяным, как и всегда. Он даже уже не отвечал Паркинсон так раздражённо, как было ранее. Теперь он просто молча слушал её болтовню, пропуская мимо ушей почти что девяносто процентов. А в голове, прямо там, под черепом — карие глаза. Дрожащая от обиды губа. Её сбитый вздох. Можно просто высверлить её лицо из своей головы навсегда? Чем больше он думал над тем, как испортить ей настроение, тем больше он думал о ней. А думать о ней ему не нравилось совершенно. Почему его вообще заклинило на этой мысли любыми способами унизить её? По венам вдруг разлилось что-то теплое, нагревающее кровь почти что до кипения. Драко передёрнуло. Взглядом он сразу начал искать знакомую голову с сеном вместо волос. Она болтала с кем-то из Пуффендуя. В Рождественские каникулы многие факультеты сидят за одним столом, людей же мало. Только Слизерин, как обычно, отдельно. Даже если сидят всего четыре человека — всё равно им нужен отдельный стол. Не с гриффиндорцами же. Или, ещё хуже, с пуффендуйцами. Их существование большинство слизеринцев вообще отрицало. Кого туда вообще набирают? Всех оставшихся, кто не попал в Слизерин, Гриффиндор и Когтевран? Только Диггори, кажется, был неплохим из пуффендуйцев. По крайней мере, Слизерин два года назад болел за него, даже если это было лишь вынужденным — не за Поттера же болеть. Когда ужин закончился, Малфой спешно встал и пошёл к выходу. Прошёл мимо парадной лестницы и планировал уже пойти по направлению к гостиной, но его остановил голос, который тоже до зуда в ладонях хотелось просто высверлить навсегда из своей головы. — Малфой. Одно слово, а ему уже хотелось размахнуться и со всей силы ударить кулаком по стене. Раны на костяшках ещё не зажили. Он специально не стал их сводить заклинанием. Ссадины на лице заживил, а рассеченную губу и костяшки оставил. Сам не знает зачем. Грейнджер произносит его фамилию неправильно. Из её уст она звучит неправильно. Не таким тоном, чёрт возьми. Она должна бояться его. Бояться быть униженной, оскорблённой. Должна сама унижаться перед ним, прямо как Паркинсон. А с чего бы вдруг, Драко? С чего? Паркинсон — просто трусливая влюблённая дура. Грейнджер — тоже дура, но хотя бы не влюбленная, не трусливая и не тупая. Хотя, с последним можно поспорить, раз уж она всё ещё не догадалась о связи родственных душ. — Что бы ты ни сказала, мне плевать, Грейнджер, так что не трать время, — бросил он через плечо, даже не повернувшись. Но идти не продолжил. Стоял, ждал, пока она скажет ещё хоть что-то. Хотел услышать её голос. И искренне надеялся, что он будет дрожать, пусть никаких её эмоций он уже не чувствовал. Ему просто хотелось побыстрее уйти в свою комнату, принять ледяной душ, закончить этот невыносимо долгий день. Ему надоело искать способы задеть её. Пусть ходит счастливая, как идиотка. Просто нужно привыкнуть. — Что на тебя нашло сегодня? Она говорит так, будто знает его всю свою жизнь. Будто знает его характер, его мысли, знает каждый миллиметр его души. Хотя не знает даже, что прямо перед ней стоит её родственная душа. Её якобы половинка. Давай, Грейнджер, иди, целуй. Чего ты ждешь? Ему вдруг захотелось плеваться. — Ты побил рекорд по оскорблениям. Сегодня их было больше, чем за последние несколько месяцев, вместе взятые. Ей-то что? Она привыкла. Почему она разговаривает с ним? Уйди, грязнокровка. Просто уйди. Я уже чувствую, что могу ляпнуть что-то не то. Мне так осточертело молчать. Наконец Малфой разворачивается. Принимает свою обыденную расслабленную позу со скрещенными на груди руками и устало смотрит на Грейнджер, чей взгляд почему-то был серьезен. Правда, что ли? Её действительно беспокоит, почему Малфой сегодня оскорблял её больше, чем обычно? Дожили. Или, может быть, она искала ответы на другие вопросы. Искала, но не решалась озвучить. Когда он взглянул в её карие глаза, ему снова захотелось вывести её из себя. Заставить покраснеть от злости, заставить её глаза слезиться, заставить её ноги стать ватными. Что, в принципе, можно было бы устроить вторым за день «Локомотором Виббли». — Малфой, какого Мерлина с тобой творится? — прищурившись, спрашивает она, когда Драко не отвечает ей уже больше полутора минут. Ему и вовсе не хотелось ей отвечать. Потому что, действительно, Малфой, какого Мерлина с тобой творится? А он просто смотрит на её бледное лицо и представляет, как она будет стискивать челюсть от злости и сжимать губы в тонкую линию. — Ты правда не догадалась ещё? — вдруг выпаливает он на выдохе. Его брови на секунду дёргаются. Куда тебя понесло, Малфой? Ты забрёл не туда и продолжаешь брести в том же, неправильном направлении. А одновременно с этим ещё тонешь в какой-то непросветной темноте, ещё и падая с огромной высоты в бездну. Всё и сразу, Малфой. Твоё поведение нельзя объяснить чем-то одним. Заткнись и уходи. А ещё лучше — заставь её рыдать, по-быстрому, и потом уходи. Не нужно тебе это всё. Протерпел несколько лет и еще полтора года протянешь. Грейнджер насторожилась, это видно. Она нахмурилась, её взгляд был обеспокоен, даже шея слегка вытянулась вперёд. Она похожа на черепаху. Точно. На черепаху. Видишь, Малфой, насколько она смешна? Ей не нужно слышать твоих слов. Уходи. Если кому-то сказать, что он стоял с Грейнджер в тёмном коридоре, где не было ни единой души, и она смотрела на него вот так обеспокоенно, ему бы поверил только самый больной на голову волшебник. — Не догадалась — о чем?.. — всё же озвучила она свой вопрос, видимо, рассудив, что её нелепо вытянутой шеи недостаточно. Драко даже не знал, с чего начать. А надо ли было? Его скоро начнёт тошнить от самого себя. — Скажи мне вот что: не замечала ли ты, — он делал шаги по направлению к ней. Расслабленные, медленные. Всё в его духе. Не в духе было лишь то, что шёл он к грязнокровке, — бывала ли у тебя беспричинная злость? Ярость? Ненависть ко всему вокруг? Она задумчиво прикусила губу, нахмурившись ещё сильнее. Драко захотелось ударить самого себя, потому что он, чёрт возьми, проследил взглядом за тем, как ровные зубы впиваются в красные, слегка пухлые губы. Он даже почти почувствовал эту боль, почти почувствовал, как зубы впиваются до такой степени, что разрывают кожу, и появляется кровоточащая трещинка. Он представил, как сам впивается зубами в её нижнюю губу, чувствуя её горячее дыхание. Зачем? Зачем надо было это представлять? Когда они стояли слишком близко, ситуацию потом исправлял быстрый душ, смывающий с него эту грязь. Что теперь? Отмыть сознание? Память? Отбеливателем, желательно. Чтобы начисто. Тут же отвёл взгляд. Выше. К глазам. Ситуация не стала лучше. Если он прямо сейчас развернётся и уйдёт, это не будет выглядеть странно? Что действительно странно — он всё ещё не ушёл. Стоит от грязнокровки на расстоянии одного шага и зачем-то смотрит ей в глаза. Лишь бы в этот коридор никто не пошёл. Ужин закончен. Все, кому надо было уйти, уже ушли. А Паркинсон любит ходить в гостиную другим путём, не через этот коридор. И слава Мерлину. — Не чувствовала ли ты какие-то чужие, не свои эмоции? — его голос становился всё более тихим, а с тем и более холодным. Грейнджер не отвечала, лишь как-то ссутулилась слегка и смотрела в его глаза непонимающе, хлопала длинными ресницами. Сейчас она так напоминала Паркинсон. И это так бесило. — Отвечай! От этого контраста гриффиндорка вздрогнула и приоткрыла рот, пытаясь поймать как можно больше воздуха. Они были одни. Воздуха предостаточно. Тогда куда он девается? Почему она не может дышать? — Я не понимаю… — бормочет, всё также часто моргая. — Ну конечно, — усмехается куда-то в сторону и смотрит вдаль, в коридор, наполненный светом. Здесь же, напротив, темно. Здесь нет света. Может, оно и к лучшему. Внезапно он стискивает зубы, отчего на его скулах начинают ходить желваки. Какого Мерлина она не понимает? Она же отличница, до неё должно доходить первой. — Я не ожидал ничего другого. Как в этот тупой, грязный мозг может доходить то, что нужно? Он пальцем грубо коснулся её виска, указывая якобы на мозг, настолько сильно, что ей пришлось слегка повернуть голову в сторону под его натиском. — Не трогай меня! И отталкивает его руку от себя, отчего ему приходится сделать шаг назад. Её неожиданно громкий голос разливается по коридорам эхом. Несколько секунд он молчит, прислушиваясь, не идет ли кто сюда. Они оба смотрят друг на друга обжигающе, будто пытаясь вскипятить кровь друг друга. Чья закипит первая? Чистая или грязная? Одна злость на двоих. Одна ненависть. Кто именно раздражён сейчас? Кто именно делится своими эмоциями? Это Драко так взвинчен из-за эмоций Грейнджер, или она из-за него? — И это — лучшая ученица курса, — вдруг успокаивается Малфой. Скалится. — Посмотрите на неё: не может понять самое элементарное. Гриффиндорка едва заметно качает головой, будто пытаясь прийти в себя. К чему всё это вообще? Зачем она начала этот разговор? Почему десять минут назад её так потянуло в этот коридор, чтобы сказать это злополучное «Малфой»? А уходить уже поздно. Поэтому и остаётся лишь краснеть от злости. И ещё тупить. Ей самой не нравилось, когда кто-то знает что-то, что не знает она. Что скрывает этот напыщенный хорек? Почему он так бесится? — Ты можешь сказать нормально?! Откуда в тебе столько желчи? Да, откуда, Малфой? Откуда в тебе столько яда? — Как много ты знаешь о родственных душах? Он с наслаждением наблюдал за тем, как она снова приоткрывает свой рот в надежде вдохнуть больше воздуха. Потому что этот разговор ей начинает не нравиться. Да что уж там, он не нравился ещё в самом начале, но сейчас они зашли в тупик. Невидимый тупик, и пытаются по дурости его разломить зачем-то. Кувалдой. Заклинанием «редукто». Да всем подряд. Только зачем? Зачем Малфой рушит стену между ними? — Прежде чем ты начнёшь проговаривать у себя в голове весь вызубренный учебник на эту тему, подумай о странице про эмоциональную связь. Ей не понадобилось много времени, чтобы догадаться. Просто нужен был толчок, чтобы наконец прийти к нужному выводу. И этот разговор с Малфоем не просто подтолкнул её, он подарил ей целый пинок. Этого же не может быть, да? Драко и Гермиона — соулмейты. Ага, конечно. В жизни много несправедливости и иронии, но не до такой же степени. Ещё и связаны таким отвратительным способом. Благо хоть не шрамами от каждого поцелуя с не тем человеком, уже спасибо сказать можно. — Ты врёшь, — её голос сочился таким холодом, что плечи Драко едва ли не дёрнулись. Её глаза сужены, губы действительно сомкнулись в одну тонкую линию. Такие по-детски маленькие ладошки сжаты в кулаки. Злись, Грейнджер. Давай. Злись на свою жалкую жизнь, на несправедливость, разрыдайся от жалости к самой себе. Малфой уже прошёл через череду самокопания и попыток понять, в чем он так провинился. Её черёд. — Зачем мне врать? — морщится, будто она сказала самую наиглупейшую вещь на свете. Впрочем, это было почти так. Зачем ему врать? Зачем притворяться, что они якобы родственные души? Он бы даже под Империусом не захотел этого делать. Она и сама знает, что он говорит правду. Пусть она и бывает иногда недогоняемой, по мнению Драко, но сейчас она всё понимает. В её глазах даже можно увидеть череду прокрученных в голове воспоминаний, подтверждающих слова Малфоя. И в этих самых глазах почему-то блеснули слёзы. Грейнджер тут же часто заморгала и дрожащей рукой коснулась волос, чтобы якобы подправить их, закрывая так свое лицо. Поздно, Грейнджер. Я видел твои слезы. Даже если бы не видел, я чувствую. Чувствую эту долгожданную тёмную, вязкую боль, окутывающую лёгкие по всей поверхности, не оставляя ни одного светлого следа. Эта боль проникает в наши дыхательные органы, мешает дышать. Гермиона всё ещё прикрывала лицо рукой, а её плечи начали тихонько вздрагивать от всхлипов, как бы она этому ни сопротивлялась. На лице Драко — ухмылка. Конечно, он же добился того, чего хотел все эти дни. Её слёз, её всхлипов, её боли. Хотел забрать её душу, чтобы она осталась пуста и равнодушна, чтобы больше не чувствовать её эмоции. Он почти забрал её. Осталось только надавить ещё чуть-чуть, добить её до истерики. Давай, Малфой, закончи с тем, что начал, и спи спокойно. Но он просто разворачивается, очень медленно, и идет в глубь коридора, куда изначально и шёл, оставляя Грейнджер одну со своими слезами. С чего она вообще плачет? Из-за того, что её родственной душой оказался Малфой? Тоже мне катастрофа. Из-за того, что ей оказался не Уизли? Уже больше похоже на правду. Она наверняка спала и видела её с ним светлое будущее с идеальной полукровной семьей. Из-за того, что столько лет не догадывалась? Ещё больше похоже на правду. Эта долгожданная боль почему-то так сильно окружила его, сжимая и выбивая воздух. И не только его: он чувствует её боль, не свою. Значит, они испытывают одно и то же. И это было так… интимно? Только при мысли об этом Драко хотелось поскорее попасть в свою гостиную и смыть с себя эти грязные мысли. Слишком много грязи. В этом коридоре она уже витает в воздухе. Он дышит этой грязью. В голову проскользнула ещё более ужасающая мысль. Он хочет смыть с себя не грязь. Он хочет смыть боль. Это заставило его сначала замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться. Зачем ему смывать боль? Он так долго добивался её. Так долго хотел увидеть её слёзы, её вздрагивающие плечи. Какого Мерлина?.. Когда он получил это, она не казалась такой прекрасной, такой завораживающей. Боль показалась ему необычайно мерзкой, будто назойливая муха приставала к нему, а он всё отмахивался, но не получалось от неё отвязаться. Счастье и то было приятнее. Оно было приглушённое, умеренное. Навязчивое, но не такое отвратительное, как боль. Как чужая боль. Она словно дёготь. Такая же тягучая, тёмная, обволакивающая душу и выжимающая из неё всё положительное. У Драко в душе было хоть что-то положительное? Грейнджер думает, что Малфой уже ушёл, — в такой темноте ничего не разберёшь, да и с чего бы ему не уходить? Поэтому она уже всхлипывала, не скрываясь, закрывала лицо руками, мотая головой. Чего ты плачешь, Грейнджер? Отвратительное зрелище. Но разве не этого зрелища он так желал? Перед глазами — её волосы, словно солома, её покрасневшие от злости щёки, длинные ресницы, касающиеся щек, отстраненный взгляд. Её закусанная почти до крови губа. Чёрт, он же хотел сам впиться в её губы. Не смешно ли? Иди в гостиную, Малфой. Иди в гостиную и смой с себя этот вечер, этот день, эту грязь и эту боль. Отвяжись от этой назойливой мухи и спи спокойно. Только отвязаться от неё никак не выйдет, пока Грейнджер не успокоится. Но не станет же он успокаивать ее? Ему бы достался приз за самый тупой поступок за всю Историю Магии, если бы он сначала довёл грязнокровку, а затем начал бы успокаивать. У него вдруг кулаки сжались от ненависти к самому себе. От отвращения к самому себе. Оно было не настолько сильное, как боль Грейнджер, поэтому та не могла его почувствовать. А он чувствовал. Чувствовал весь этот мерзкий калейдоскоп. Где вообще у него там переключатель, отвечающий за эмоции? Как его выключить? Это было жизненно необходимо прямо сейчас. Сердце его почему-то перестаёт биться, а грудь сдавливает душащее желание сделать непоправимое. Иди к себе в комнату, Малфой. Иди к себе. Иди… Он разворачивается и идёт к Грейнджер. Услышав шаги, она поднимает взгляд и поспешно вытирает слёзы. Его взгляд её пугает. Какой-то тёмный, слишком дикий, ненормальный. Почему вдруг захотелось сжаться до малюсенького размера и исчезнуть просто навсегда? Что ещё Драко хочет сказать, чтобы добить её? Но он не говорит ни слова. Хватает её за рукав кофты и тянет на себя, а затем — к стене. Буквально впечатывает её в холодную стену, и ему плевать, больно ли ей. Она хочет что-то сказать, озвучить всю сотню вопросов, которые читаются в её испуганных, заплаканных глазах, но Драко затыкает её. Впивается в её губы своими, чувствуя этот солёный привкус слёз. Чувствуя грязь, которая проникает в его кожу и бежит по венам к самому сердцу. Сначала Грейнджер была безвольной куклой. Около нескольких секунд не делала ничего, кроме как стояла неподвижно и позволяла Малфою целовать себя. Затем — жалкая попытка сопротивляться. Ладонями она толкнула его в грудь, но он даже не пошевелился. Продолжал терзать её губы, слегка прикусывая, вынуждая приоткрыть рот. Чувствуя её горячее дыхание. И напоследок — она сдалась. Обхватила ладонями его лицо, нежно, почти невесомо касаясь его бледных скул. Драко почти что зарычал. Утробно, приглушённо, как-то дико. Обхватил её тонкие запястья своими руками и прижал к стене, не позволяя ей прикасаться к себе. Он контролирует то, что они творят вопреки здравому смыслу. Он контролирует их действия. Он контролирует, что он чувствует и что должна чувствовать она. Сейчас он хотел счастья. Того самого, до тошноты приторного, прилипчивого, раздражающего. И оно постепенно появлялось. Омывало душу, избавляя её от чёрных пятен той боли, душившей их обоих несколько минут назад. Это счастье ему нравилось. Оно не было чужим, не было наивно детским, не было предвестником глупого праздника. Но оно и не было его личным. Оно было общим, совмещённым, сливающимся воедино. Оно было одно. Одно счастье на двоих.