Caesar

      Серая полутемная комната. Окна плотно завешаны грязными шторами. На стене медленно отсчитывают свой век часы. Этот день – как предыдущий. Они ужасно похожи один на другой, сливаются в месиво, выбиваются из колеи одной вечности и словно идут параллельно ей, по своим законам, то замедляя, то ускоряя ход. Он лежит на узкой скрипучей кровати, постоянно ворочается, не может уснуть. Его поминутно душит кашель, хрип и наползающая откуда-то духота, сменяющаяся жутким ознобом. В горле пересыхает, и Россия пытается подняться, чтобы сходить на кухню за водой. Но не преодолевает он и пары шагов, как тут же стремительно заваливается вперед и падает на колени, упираясь ладонями в грязный пол. Мелкий мусор неприятно впивается в кожу, прилипает и не хочет отставать. Дальше до кухни он ползет на четвереньках, благодаря Бога, что дома сейчас один. Приваливается к расшатанной ножке стола и скорбно смотрит снизу вверх на стоящий у раковины потрескавшийся заляпанный графин. Дышит рвано, тяжело. Пытается прийти в чувство, чтобы голова встала на место и перестала изображать из себя Землю, вращающую вокруг своей оси. Затем, опираясь на табурет, тяжело поднимается, делает уже более уверенные шаги к раковине, и даже почти не проливает воду мимо стакана. Вода с хлоркой дерет горло как наждачка, но всяко лучше сушняка. Россия болен. Давно и бесповоротно. Братья стремятся помочь, ищут то, что может его вылечить, но пока – безрезультатно. Парень благодарен им. И это все, что он может сделать. Он не выходит из дома вот уже месяц. Его то лихорадит, то знобит, и лучшие иностранные врачи только качают головами и говорят: «От такого не вылечиваются. У такого один исход». Не сказать, что они выглядят особо расстроенными. И русский их не судит. Но ему кажется, что от их уколов и инъекций ему становиться только хуже. Утром хлопает входная дверь, к нему в комнату заглядывает США – как всегда бодрый, в своих неизменных очках. В комнате темно, поэтому ему приходится смотреть поверх них. Он переехал к России около недели назад. Хотел помочь, присылал своих специалистов, утверждая, что они не могут потерять такую сильную державу, как Россия, потому что тогда полярность мира будет нарушена. В первую же ночь совместного проживания они занялись сексом. И после этого Россия заметил, что стал чувствовать себя еще хуже. Дело не в том, что это было неправильно – Америка действовал деликатно, умело и мог доставить наслаждение, да и кто в этом мире его еще не еб. Он просто… заболел еще сильнее. Конечно, это могло быть и не из-за США. Просто как факт. Потом, словно получив негласное разрешение, к нему в гости начали наведываться другие страны. Иногда они куда-то уходили с Америкой. О чем-то говорили. Высылали своих врачей и аналитиков. В общем, разводили вид бурного хлопотания о его здоровье. А Россия тем временем задыхался. Жар не спадал, и он едва мог встать с кровати. Порой приходило облегчение, и он бродил по пустой квартире или – если дома был Америка, они садились вместе, кутались в плед и смотрели телевизор. США отчего-то не особо нравились книги, и поэтому как-то утром Россия вяло отметил, что его раньше битком набитый книжный шкаф теперь пустует. Отметил и пошел дальше, в туалет. Затем из его довольно большой квартиры стали увозить некоторую мебель, аргументируя тем, что «ну старая же, некрасивая, я тебе новую куплю». И покупал. Новенький диванчик, телевизор, тумбочку в коридоре. Только кухню Россия пока просил не трогать – если нужно будет, он сам решит, что куда убирать. Он не хотел выкидывать старые отцовские вещи. Америка, справившись о его самочувствии, поставил перед парнем на прикроватную тумбочку пакет. В нем оказались снова какие-то лекарства, малиновый чай, фрукты. Россия благодарно откликнулся на поцелуй, когда американец склонился над ним, попутно поправляя одеяло. Поцелуй вышел долгий. Но почему-то от такого РФ никогда не задыхался. – Нужно что-нибудь? – участливо поинтересовался Америка, мягко и немного обеспокоенно вглядываясь в его лицо. Россия хотел сказать: гроб, если можно, пожалуйста. Но в ответ только покачал головой и попытался улыбнуться. США, заметив его улыбку, тоже ободряюще улыбнулся и взъерошил его мокрые от пота волосы. – Я скоро приду. Пей таблетки. И ушел: в коридоре хлопнула входная дверь. Россия глянул на тумбочку. Повертел в руках коробку с ярким названием и, даже не открывая и не вытаскивая рецепт, убрал в ящик стола. В следующей вынул пластину, не глядя, выдавил таблетку и закинул ее глубоко под кровать. А распечатанную коробку положил на тумбочку. На фрукты даже смотреть не стал – его и так тошнило. **** Наверное, он боялся только одного: что когда-нибудь кто-то из стран узнает о небольшом подвальчике в кладовой, засыпанной разным хламом. Дверца подвала сливалась с остальным полом и была наглухо закрыта, и обнаружить ее было не так-то просто. Только Россия знал, на какую доску нужно сначала надавить, а затем поднять, чтобы открыть дверку. И все же, нельзя недооценивать американскую чуйку. У того острый нюх на всякого рода секретное оружие. Бронежилет был встроен в любимый свитер России, который тот одевал всегда, когда нужно было куда-то выходить. В армейских сапогах, которые были всегда при нем, спрятаны лезвия. Под подушкой – наган. Он никогда не питал надежд по отношению к своим соседям, союзникам и братьям. Украина как-то в детстве намеревался столкнуть его с обрыва, а потом слезно молил прощения и обижался, когда Россия сказал, что братик больше не получит его игрушек. **** Следующий месяц был спокойным, и он, кажется, стал выходить на поправку. Таблетки и лекарства, приносимые в его дом США, он продолжал подкидывать под кровать или смывать в туалете. Тот под конец засыпал его разными препаратами, хотя ясно было, что больше его жизни ничего не угрожает. Врачи неизменно приходили, осматривали и в лицо заявляли, что долго ему не протянуть. Америка кидал обеспокоенные взгляды, утешающее гладил по волосам, а Россия послушно строил из себя великомученика на смертном одре. Раз от него так хотят, чтобы он оставался на грани гибели – он будет это делать. Но Россия все так же продолжал задыхаться, и в итоге начал отказывать своему новому соседу, когда тот приходил к нему глубоким вечером. США смотрел жалобно и говорил, что хочет поддержать его, сделать приятно – только вот после таких «поддержек» самочувствие парня только ухудшалось. Он продолжал благодарно и смиренно отвечать на поцелуи, но тут его болезнь сыграла ему на руку – Россия говорил, что ему становиться только хуже, и Америка, чтобы не травмировать больного (раньше времени), соглашался, долго целовал и уходил. Россия одного не мог понять – как такой брюзгля, как США, мог спокойно заниматься сексом с бледным подыхающим скелетом, как он. Видимо, в достижении своих целей Запад не уступит ни перед чем. Парень с потаенной тоской смотрел на то, как его старые вещи вывозили из дома и заменяли их на дорогую американскую мебель и шмотки. Дошло до того, что России теперь приходилось надевать новую, купленную Америкой одежду, когда им предстояло выйти куда-то вместе или встретить гостей. Но в общем и целом этот месяц был успешным и оставлял легкую надежду на то, что так будет и дальше. **** Непоправимое и неизбежное случилось внезапно. Он бы даже сказал, слишком внезапно. В тот день Россия оставался дома один и чувствовал себя бодрее обычного – это не могло не радовать. США внезапно вызвали на важный саммит с другими странами – вот уже два месяца как Россия не присутствовал ни на одном, встречаясь с соседями только в неофициальных обстановках. Внезапно со стороны прихожей раздался звонок. Он помнит, что тогда подумал: странно, обычно его не навещали, когда он был один. Тем более, что другие страны должны быть на саммите и прекрасно знать, что Америки здесь нет. Это было опасно. Он легко мог открыть дверь и встретиться лицом с дулом пистолета. Россия, помедлив, бесшумно подкрался к двери, прислушался – но, ничего не уловив, решил посмотреть в глазок. На пороге, если зрение его не подводило, стоял ребенок. Мальчик, на вид лет семи-восьми, только вот лицо его было не разглядеть – тот держал голову низко опущенной и пару раз оглянулся по сторонам. Потянулся к звонку и нажал еще раз, разнеся по внутренностям дома раздражающую трель. Это было еще страннее. Ребенок. Что ему нужно? Но, во всяком случае, Россия питал слабость к детям, так что не открыть для него было кощунством. Он принялся щелкать тройным замком. Но когда дверь открылась, Россия никого не увидел. Он, черт возьми, точно видел здесь мальчика. Парень высунулся из дверного проема и завертел головой – никого… Потом случайно опустил взгляд и наткнулся им на валяющийся почти под ногами свернутый клочок бумаги. Нахмурился, еще раз подозрительно повертел головой и поднял его, тут же заходя обратно в дом и снова наглухо запирая дверь. Времена нынче неспокойные, сами знаете. Причудливым шрифтом на бумажке было выведено следующее: «Столь ожидаемый никогда не вернется в Европу, Появится в Азии. Один, вышедший из лиги великого Гермеса, Возвысится над всеми восточными королями». Россия перечитал непонятный текст несколько раз. И только потом начал что-то припоминать. Черт, кажется, это было выведено в какой-то книге… Вот только все книги США давно унес из его дома и, скорее всего, выкинул. Черт. Он вернулся в свою комнату, зачем-то воровато оглянулся по сторонам и сунул бумажку под матрас, в изголовье кровати, прямо под наган. Америка в тот день вернулся поздно и был задумчив более обыкновенного, но с расспросами Россия лезть не привык, хотя тоже был заинтересован в нынешнем положении мира. Но если бы случилось что-то важное, его бы предупредили, разве нет? Саммит главных держав мировой арены должен был продолжаться около недели. Через два дня, когда Америки снова не было дома, в дверь позвонили. Россия выглянул в глазок и снова увидел того ребенка. – Подожди, я сейчас открою! – крикнул парень, чтобы мальчик в этот раз дождался и не ушел – должно было быть слышно. Но и теперь Россия не увидел никого, кроме очередной бумажки на пороге, когда открыл. Этот клочок был меньше, и надпись была короче, но написана все тем же витиевато-угловатым шрифтом, непонятным, который с трудом разбирался. Послание гласило: «Пока Сирия не пала». Россия нахмурился. Теперь содержание было понятней – не какие-то запутанные стихи, и имело более политический подтекст. Но оно словно было вырвано из контекста, так что понять, в чем суть, снова не представлялось возможным. Стоял умиротворяющий запах поздней весны. Из окна в комнату тихо вплелся легкий ветерок. России хотелось потонуть в этом незыблемом спокойствии и ни о чем не думать. Все уже придумали за него, а он – болен. И как будет выбираться из этой ситуации, он не знал. Да и размышлять на эту тему не хотелось. Вчера Америка вернулся с саммита, как ему показалось, немного на нервах, взбудораженный, словно предстояло что-то грандиозное. Даже улыбался. Застав Россию у плиты на кухне (он даже не собирался готовить – он искал, чем перекусить. В холодильнике давно мышь повесилась), США ласково вплел тонкие пальцы в его волосы и впился в губы жадным поцелуем. И взял прямо там, на кухонном столе, на этот раз не спрашивая разрешения. А Россия долго не мог определиться, сопротивляться ему или нет – так что все вновь решили за него. На следующий день Америка снова ушел, а спокойствие России вновь нарушили. На этот раз, даже не воспользовавшись звонком – хотя тот был исправен, парень проверял – постучали по железной двери. Снова мальчик, снова пустой порог с запиской. На этот раз почерк был размашистей, словно тот, кто это писал, сильно нервничал или пытался донести всю значимость этого послания до получателя. «Сирия пала». Россия вздрогнул. Кто бы это ни был, у него получилось передать волнение по бумаге. Он быстро поднял взгляд на часы. До прихода США оставалось три часа. Россия метнулся в спальню. Открыл шкаф, натянул тот самый любимый свитер, достал из-под кровати армейские сапоги. Скомкал листок и бросил его под подушку, а взамен достал наган, тут же засовывая его за ремень около поясницы. Времени мало. Эта мысль, словно пришедшая извне, билась в сознании и подгоняла. Россия, с усилием, но все же открыл дверь в давно заброшенную им кладовую, до которой Америка пообещал добраться, но позже, когда будет перестроена кухня. С трудом, но разгреб завалы хлама, прикрывающие вход в подвальчик. И вот дверь поддалась, и парень буквально спрыгнул внутрь, без использования лестницы. Помещение было маленькое, но забитое до потолка. На стенах висело огнестрельное оружие разной масти: от снайперских винтовок и автоматов Калашникова до автоматических гранатометных комплексов. Одно время он жутко увлекался строительством и коллекционированием всякого рода оружия, и здесь была собрана только часть всего того, что он насобирал. Более крупное вооружение находилось в таком же, но гораздо больше по размерам, подвальчике в гараже. Машины у русского не было, и Америка постоянно удивлялся: зачем тебе тогда гараж? На что он отвечал: а соленья на зиму где хранить? США чуть насмешливо улыбался и хлопал по плечу, но на святыню с его солеными огурцами и закатанными грибочками пока не посягал. Хотя гараж – это первое, куда наведался американец, но, естественно, дверь в подвальчик была спрятана в самом углу, под огромным неприподъемным баком для воды. Вода в нем, кстати, когда-то была: летом – зеленая, а зимой – белая и твердая. Все, что мог унести с собой, и что могло сыграть не последнюю роль в предстоящей заварухе под кодовым названием «Сирия пала», он взял. Остальное отправил транзитным путем по газовым трубам прямиком в отдельный отсек подвальчика в гараже. Смешно, должно быть, было со стороны наблюдать за тем, как огромная ржавая бочка по такой же ржавой газовой трубе на реактивной тяге от маленькой ракеты движется через чуть ли не весь небольшой лесок, в народе именуемый «Сибирь», к главной русской военной базе «Гараж». Смешно, но среди своих они так все это и называли. И сейчас было не до шуток. Оставалось меньше часа. За это время Россия успел напечь блинов, отыскав в холодильнике яйца и молоко, у которого срок годности в шесть месяцев кончился бы завтра. Поставил на стол готовую тарелку с дымящейся башенкой. В дверь позвонили. На пороге показался широко улыбающийся Америка. Он извинился за опоздание (хотя по подсчетам русского пришел даже на пару минут раньше положенного) и сказал, что забыл утром ключи. Затем поинтересовался, чем так вкусно пахнет, проходя на кухню в обуви. Вообще, США частенько позволял себе не разуваться – но обычно ближе к лету, понимая, что на территории России бывает довольно грязно. Но сейчас стояла весна, и хоть до лета было недалеко, на улице по-прежнему стояли лужи и грязь. Увидев блины, восторженно залепетал что-то на своем, а Россия все еще плохо разбирал английскую речь. Развязав тонкий шарф, Америка подошел к нему и, более обычного задержав взгляд на его бесстрастном лице, втянул в долгий поцелуй, обвивая руками за талию и притягивая к себе. Россия ответил так же бодро, как и всегда. Позволил тому мягко опустить себя на стол, прогнувшись в спине, но оставшись твердо стоять на ногах. Он полностью расслабил мышцы, превращаясь в мягкого податливого зверька, но не смыкал глаз полностью, наблюдая, как США следит за ним из-под полуопущенных ресниц. – Ты знаешь, как я люблю тебя. – прошептал Америка, и во взгляде его появилось что-то ласково-жертвенное, отчаянное, почти нежное. Россия успел только проникновенно выдохнуть ему в губы. Перед тем как почувствовал, что что-то холодное упирается ему в грудь. Он опустил взгляд вниз и увидел направленный на него кольт. Одна. Две. – И поэтому ты должен навсегда стать моим. – проникновенный шепот. Он знал, что американец не устоит перед последней пафосной речью. Три. Россия быстрым, едва уловимым движением выхватывает наган, другой рукой перехватывая руку, зажимающую кольт, и отводя ее в сторону. Выстрел – и Америка падает на пол, а кольт летит в сторону и быстро подхватывается русским. В этот момент он даже испытывает сожаление и непонятную, но снедающую душу тоску. «Не убий». «Сирия пала». Все это смешивается в один неразделимый комок, пока в дом врываются остальные – Украина наперевес с американской анакондой впереди, за ней – Латвия и Литва, потом – некоторые страны НАТО. Все с оружием наперевес. И все падают так же, как первый, как подкошенные, и их пушки летят в стороны. Но за Германией Россия не уследил – тот ворвался последним и, когда русский сделал шаг вперед и дернулся, чтобы перезарядить пистолет, немец выстрелил – но попал в бок, в район печени. Парень кинулся вперед, стискивая зубы, и, едва увернувшись еще от пары пуль, ударил замешкавшегося Германию прикладом, на мгновение дезориентируя, и вылетел вон из своего же дома.