Passion

Singularity 방탄소년단 (BTS)

Накахара грязно ругается, поуютнее кутается в тёмное пальто и старается закурить, используя замершие руки. Держать тонкую сигарету в окоченевших пальцах дико неудобно, но желание покурить куда сильнее какого-то там неудобства. Желания правят этим миром. Ведут человека по кривой линии, когда сказать «нет» своей зависимости кажется невозможным. Сегодня желания будут играть главную роль в ещё одном дне порочного мира. Накахара наконец-то закуривает и первый глоток отравы растекается кайфом по всему телу. Курить хотелось до свербения в горле, до красных пятен в глазах, и вот, наконец, желание, которое терзало на протяжении неприлично долгого заседания Портовой Мафии, приносит судорожное удовольствие. Чуя прикрывает глаза, вдыхает полной грудью яд и наслаждается горьким вкусом, растекающимся по рту приятной невесомостью. Накахара делает вдох за вдохом, глоток за глотком убивающего дыма и даёт своим лёгким гнить с лёгкой душой, потому что сказать «нет» сигаретам — обречь себя на ежесекундные пытки, на мучительную ломку, когда без любимого наркотика хочется лезть на стенку и выть, потому что плохо; потому что невыносимо; потому что навязчивое желание в себе топит. Единственная и последняя слабость Накахары — сигареты. Единственное утешение и минуты счастья в жизни Накахары — сигареты. А если кто-то решит отвлечь его в момент столь интимный, то Чуя, не задумываясь, отдаст все свои чувства и разум одному единственному, пожирающему всё и вся — гневу. Гнев встанет во главе Накахары, аккуратненько снимет с цепи все запреты и разрушит всё, что попадется на пути. Потому все знают, подходить к Чуе, когда он курит, — себя обрекать на смерть — безрассудно. Но сегодня, кажется, не его день. Кто-то, чье присутствие Накахара даже не заметил — нагло выхватывает сигарету из его рта. Чуя открывает глаза, даёт им налиться пугающей яростью и только потом понимает, что бить того человека, что стоит перед ним, он не будет. Не сможет. Ведь никто не знает ещё одной слабости Накахары, которую он скрывает на протяжении страшно подумать какого времени, — Чуя по мальчикам и, кажется, его ведёт только на одного. И этот один — злая шутка судьбы, потому что хотеть до помутнений в рассудке и прикусанных щек Дьявола — совсем не весело. Вот совсем. Перед ним — в расслабленной позе, со спрятанной в кармане рукой и сигаретой, зажатой между заветных губ, — Осаму Дазай. Чуя смотрит на манящие губы Осаму, на сжатую белыми зубами сигарету — и умирает, вот так внутренне встаёт на колени и тихо скулит, потому что такого Дазая хочется до боли в паху, до вихря бабочек в животе, до хаоса беспорядочных мыслей, когда единственное, дикое желание назойливо вертится и путает клубком все оставшиеся мысли. А Осаму это знает. Знает и измывается над Чуей — потому что его любимое занятие — доводить до исступления и с наслаждением смотреть на то, как объект издевательств качается из стороны в сторону перед вихрем в лице Осаму. Дазай затягивается и выпускает облачко дыма в лицо Чуи. Накахара сглатывает, жмурится и терпит боль от узких штанов. Когда человек, от которого ты по-тихому сходишь с ума и сигареты, которые ты любишь без ума, сталкиваются вместе, то всё, это конец Вселенной Чуи, ну или хотя бы его разума. Потому что видеть такое сочетание и не померкнуть рассудком кажется непостижимым. Накахара судорожно сглатывает, отводит взгляд, потому что ещё секунда, и он накинется на Осаму, и потащит его в своё логово, чтобы брать и трахать, трахать и брать. — Ну что же ты, Чуя, отводишь взгляд, — сладко шепчет Дазай, считывая его далеко не ангельские мысли, и Накахара вздрагивает от хриплого голоса. Боже, сделай так, чтобы этот черт вернулся обратно к себе и там, в своих владениях, творил всё, что захочет. — Чуя просит и одновременно хочет, чтобы его просьба никогда не исполнилась, потому что лишаться Осаму как-то не хочется. По крайней мере пока он его не трахнет — не хочется, чтобы он внезапно спускался в ад и восседал на трон, там, где ему и место. — Это моя сигарета, — стараясь вложить в голос угрозу говорит Чуя, но почему-то выходит не слишком-то правдоподобно. — Я знаю, — обворожительная улыбка и новый вдох яда делают своё дело — Чуя хватает Осаму за воротник, притягивает к себе и прямо в губы шепчет: — Я не люблю делиться. И те, кто это правило нарушают, обычно получают наказание. Дазай на это улыбается с вызовом и, выпустив дым, говорит твёрдо: — Так накажи меня. Всё. Железная цепь, которая удерживала Накахару от необдуманных действий и которая не позволяла идти ему на поводу своих диких желаний, порвалась. Больше не осталось никаких ограничителей, которые смогли бы остановить Чую. Парень хватает Осаму за рукав и ведёт к своей машине. По пути к дорогой иномарке, в голове скользят не совсем приятные мысли, по типу: «Почему он так просто следует за мной и не вырывается?». Но эта единственная разумная, но нежеланная мысль откидывается куда подальше и закапывается под пылающим «хочу», которое в сознании выбивается ярко красным. Чуя садится за водительское место, Осаму рядом приземляется. Накахара потряхивает головой, стараясь избавиться от мутной пелены вожделения, и выезжает на дорогу. Ещё с заседания он почувствовал себя странно, почему-то неожиданно становилось то холодно, то жарко, хотелось пить, а в паху неприятно тянуло. Накахара свёл это состояние на отсутствие секса. Чуя, не помня дороги, доезжает до своего дома, выпархивает из машины и тянет за собой подозрительно послушного Дазая. У дверей квартиры трясущимися руками попадает в замок не с первого раза и, наконец, открыв её, буквально вталкивает внутрь Осаму и заходит следом. Чуя сейчас само воплощение возбуждения, его лихорадит от дикого желания наконец-то сблизиться с Дазаем, почувствовать его полностью, попробовать его вкус, поцеловать, укусить, сделать всё, что ночью в самых пошлых снах плавало. Чуя останавливает Осаму, поворачивает к себе и впивается в его губы жадным поцелуем. Кусает, лижет кровь с прокусанной губы, задыхается, но не разрывает поцелуй. Всё пытается напиться, утолить жажду, но не выходит, только сильнее в себе огонь страсти разжигается. Похоть заполняет его и без того чёрные глаза. Накахара отдаётся во власть чувствам, совсем забывается и приходит в себя, когда его спина касается мягкой поверхности кровати. На его лице тут же отражается весь спектр противоречащих эмоций: почему, собственно, он оказался снизу? Хочется возмутиться и предложить поменяться ролями, но невозможно предпринять хоть что-то, что изменит его положение, когда прямо на тебя смотрит самый лучший искуситель. Лицо Осаму прекрасно — прикусаные, раскрасневшие губы, томно прикрытые глаза и бесенята, что в них плескаются, — всё это сводит с ума. И Чуя ведётся на этого дьявола, отдаёт себя во власть воплощению секса. Потому что Дазай — секс от пяток до кончика волос. Осаму наклоняется к Чуе, прижимается щекой к его щеке и шепчет на ухо томно: — Хочешь меня? — спрашивает так, словно действительно хочет услышать ответ и получить разрешение. На самом деле они оба знают, что Чуя хочет и причём давно. Накахара сглатывает вязкую слюну, прикрывает глаза и болезненно щурится от неприятного трения вставшего члена о грубую ткань штанов. — Хочу, — шепчет, прогибается и своим падением в похоть безумно радуется. Осаму оставляет лёгкий поцелуй на щеке Чуи, ползёт ниже, лижет дергающийся кадык, останавливается на шее и втягивает бархатную кожу, даря красный засос. Спускается ниже, пальцами попутно расстёгивая пуговицы и стягивая ненужную рубашку, проводит языком по соску и слышит первый сорвавшийся сладкий стон — Чуя дёргается в кровати, сминает в руках простынь и сильно зажмуривает глаза. Осаму улыбается нетерпению парня, обводит языком второй сосок, слыша невнятное мычание Накахары и, спускаясь ниже, проводит языком по судорожно сжимающемуся плоскому животу, останавливаясь около ремня. Зубами возится с пряжкой, расплавляется с ней и пальцами ведёт ширинку штанов вниз. Чуя, приоткрыв глаза, жадно следит за неспешными действиями Осаму и мысленно чертыхается в сотый раз. Дазай стягивает штаны Накахары вместе с трусами и, наконец, освобождает вставший колом, истекающий смазкой член. Чуя довольно урчит и беззастенчиво разводит ноги. Страсть сейчас выпинывает какое-либо стеснение и позволяет полностью отдаться в пучину разврата и удовольствия. Осаму приподнимается с постели и смотрит сверху вниз на раскинувшегося в постели Чую. Парень едва заметно дрожит, сжимает до побелевших костяшек кулаки и жуёт свои и так красные губы. Легкий румянец, тяжёлое дыхание и сводящее с ума тело заставляют Осаму с нетерпением скинуть с себя одежду и навалиться на голое тело Чуи. Прижаться кожей к коже, почувствовать своим телом его, и понять, что от такого ведёт не по-детски. Желание в Осаму волной накатывает, Чую оно уже под собой давно топит. Чуя стонет, извивается, просит Дазая не медлить, шепчет на ухо грязные, пошлые слова и срывает тому крышу каждым хриплым вздохом вожделения. Осаму приподнимается, подхватывает Чую за живот и переворачивает его к себе спиной. Ставит на колени, а голову утыкает в подушку. Накахара так возбуждён, что даже от такой, казалось бы, дико смущающей позы, готов кончить. Чуя от собственных мыслей стонет в голос, тут же затыкая себя подушкой. Покрепче прижимает её к себе и считает секунды, когда Осаму до него дотронется, потому что хочется дико; хочется до боли, чтобы он оказался внутри. Дазай смачивает слюной свой палец и медленно вводит его в напряженное колечко мышц. Чуя прикусывает зубами край подушки и подаётся назад. Осаму такому напору только рад, потому что понимает, — терпеть долго не сможет. Чуя насаживается на палец и просит больше, Дазай вводит ещё один и Накахара после пары движений взад-вперёд кончает, пачкая простынь. Всё так же оставаясь в коленно-локтевой, тяжёло дышит и наслаждается послеоргазменной негой. Так хорошо ему никогда не было, а ночка только началась. Осаму даёт немного времени отойти Чуе, а после, когда Накахара говорит: «Можно», снова вводит два пальца и плавно растягивает узкие стенки. Растягивает до того момента, пока Чуя не начинает просить уже не пальцев, а его члена. Осаму вытаскивает пальцы и подносит головку, не вводит, а дразнит, водя ею по анусу парня. Чуя на такую пытку недовольно ворчит, просит не мучить его, и Осаму его просьбу с удовольствием выполняет. Вводит головку члена и дуреет от тесноты и жара. Стенки Накахары обволакивают член Осаму и тот, кусая губы, сдерживается от рвущихся наружу стонов. Страсть накатывает, и Дазай, более не сдерживаясь, толкается на всю длину. Чуя дёргается, потому что больно; потому что неожиданно, что дикое удовольствие сменяется дискомфортом. Толчок трезвит Накахару болью, он прикусывает губы и пару солёных капель впитываются в подушку. Осаму не двигается — понимает, что поторопился, отдался животным инстинктам и не смог сдержать рвущуюся наружу страсть. В знак прощения начинает нежно водить руками по напряжённой спине, успокаивать, шептать, что скоро будет приятно, нужно всего лишь немного потерпеть. Накахара вжимается в подушку сильнее и позволяет Осаму двигаться. Дазай медленно вводит и вытаскивает член и так пару раз, пока Чуя не стонет в голос, когда член Осаму касается особенной точки. Ток удовольствия расползается по всему телу, превращая его в желе. Разряд наслаждения пронзает каждую клеточку организма Накахары всякий раз, когда Дазай двигается взад-вперёд. Чуя насаживается сам, боль под натиском удовольствия тускнеет, страсть глушит чувство дискомфорта и хочется сильнее, глубже, больше. Осаму, понимая, что Накахара больше не испытывает сильной боли, остервенело втрахивает парня в кровать — входит глубоко и толкается размашисто, с каждым толчком выбивая хриплый стон. Сам уже стонет несдержанно, предчувствуя скорую разрядку. Дазай вбивается в тело Чуи и сжимает его сочащийся член. Пару раз проведя по нему рукой и толкнувшись, парни кончают вместе. Осаму переводит дыхание, не выходя из парня, а Чуя тяжёло дышит, наслаждаясь заполненностью внутри. Дазай выходит из Чуи и устало падает на кровать рядом с ним. Накахара переворачивается на кровать и, смотря на раскрасневшееся лицо Осаму, требует ещё. Дазай на такое заявление хищно улыбается и накидывается на парня. Чуя оказывается на спине и, обхватив торс Осаму ногами, прижимает его к себе ближе. — У нас целая ночь впереди, — шепчет Дазай на ухо Накахары и толкается, выбивая удивлённое «ох» и последующим за ним стон удовольствия.

***

После проведённой вместе жаркой ночи, Чуя, уснувший в объятиях Осаму, так и не понял, что его внезапное желание кого-нибудь взять и отыметь, является ничем иным, как банальным возбудителем, который подсыпал ему в кофе Дазай на заседании. Но ведь Осаму не дурак, действовать открыто не будет, потому что помнит одно золотое правило: «Если кто-то скажет Чуе, что он, оказавшись на коленях в своей постели будет просить большего, то этот кто-то тут же получит в нос». Ведь нельзя нарушать правила, которые сам и придумал.