Любимая морда лица

      Если бы у термина «грёбаный извращенец» существовали градации, то верхняя звалась бы «Ларри Джонсон». Потому что другие парни обсуждали размер сисек вон-той из журнала, а кое-кто, вроде Тодда, тихо млел, когда выдавался шанс пощупать чужие мускулы, у него фетиш был куда локальнее. Более того, он готов был поклясться: глаз на жопу натянет тому, у кого будет так же.       Ларри нравилось лицо Салли. Не матовый пластик протеза, а то, что скрывалось под ним.       Мозгами он прекрасно понимал: Салу не в кайф, когда на него пялятся. И меньше всего ему хочется, чтобы смотрели в те редкие моменты, когда он вынужден избавиться от своего искусственного лица. Поэтому Ларри подглядывал украдкой, как вуайерист с биноклем, пялящийся в соседские окна, и шифровался не хуже шпиона во вражеском штабе. Разведка приносила маленькие тайны — одну за другой.       Например, у Сала практически не было носа. Неровные фрагменты плоти — жалкие остатки — окружали провалы, ведущие прямиком в носоглотку, бледно-розовые у края и багровые в глубине. Это Ларри успел увидеть в зеркале в один из дней, когда оставшийся ночевать Салли неплотно закрыл дверь в ванную.       А ещё отсутствовал правый глаз. Давно подозревал: сложно не запалить, когда глаза друга во время разговора смотрят в разные стороны. Сперва, заметив эту асимметрию, Ларри списал всё на косоглазие. Затем, отметив, что правый глаз выглядит мутным — на частичную слепоту. Это заодно объясняло, почему Сал терпеть не мог, когда к нему подходили справа. Всё до того весёлого дня, когда Салли, бодро треснувшись на бегу о дверцу шкафа, с диким матом не полез под тот самый шкаф — доставать выбитую, но уцелевшую стекляшку. Совать её, пыльную, обратно в глазницу было бы тупо, убегать тоже, поэтому Сал только спросил, не напрягает ли Ларри «эта фигня».       Напрягала. Но не в том смысле и не целиком, а вполне конкретную часть тела.       Тогда он втихаря разглядывал — и запоминал. Что нижнее веко в своё время было разорвано надвое и заново сшито; что за веками, которые конвульсивно подёргиваются, стоит Салу моргнуть — розовая, влажно блестящая пустота, расчерченная красными нитями сосудов.       Раздеться при нём Салли ничего не стоило. Летних вечеров, когда они сидели рядом в одних трусах, в памяти хранилось столько, что по законам жанра им непременно стоило бы кинуться друг другу в объятия и трахаться как кролики. В холодные дни они, наоборот, могли сидеть в обнимку, под одним пледом, и что телу, что сознанию было пофигу на такие детали. Как-то раз Сал, всегда мало считавшийся с условностями, явился в гости в шортах, по длине и степени облегания смахивающих на плавки, и растянутой майке, спадающей с плеч. Ларри это испытание выдержал с честью, едва не провалив лишь из-за мелкой детали — короткого шрама на шее, прямо над чуть выступающим позвонком.       Он легко держал себя в руках, если Сал не показывал настоящее лицо.       Именно поэтому, отметив, как сидящий рядом Салли, с которым они собрались посмотреть свежий ужастик, постукивает по пластику, Ларри невольно заволновался и закусил внутреннюю сторону губы. За столько лет знакомства он уже знал, к чему этот жест. Тем более нижние ремни, удерживающие протез, были уже расстёгнуты — иначе Салли было бы проблематично просунуть под него кусок пиццы.       — Ну и духота. Знаешь, в этой штуке реально жарко. И есть неудобно.       — Так сними, — вырвалось легко, потому что Ларри не думал, что Сал и правда снимет — спокойно, словно обнажить свою главную тайну перед другом для него уже ничего не значило. И вот тут самопровозглашённый король извращенцев осознал в полной мере смысл фразы «глаза сползли», которой его одногодки, а то и мужики постарше оправдывали взгляд в декольте пышногрудой красотки. Потому что его собственные, чтоб их, сползали к лицу Салли, сколько ни отворачивайся. К серовато-белой коже, не видящей солнца, к резким скулам, расчерченным багровыми линиями шрамов. Края укусов в своё время подтягивали друг к другу грубыми стежками, и на стыках прежних швов образовались выпуклые линии. Кожа тут и там собрана в сборку — примерно так же выглядела ткань его рубашки, когда он собственноручно попытался заштопать дырку.       Вот и думай, то ли Сал пострадал настолько непоправимо, то ли хирург накануне сборки чужого лица знатно обкурился.       И всё же его, чёрт подери, это творение обкуренного хирурга сводило с ума. Эта нижняя губа, разорванная некогда надвое и чудом не выдранная под корень: в середине образовалась небольшая ямочка, из-за чего Салли не мог полностью закрыть рот — всё время видно нижние зубы, идеально белые и ровные. Хоть сейчас рекламировать зубную пасту. Эти глаза разного разреза, один из которых неестественно блестел, отражая свет экрана. Широкая багровая полоса поперёк правой брови.       Не сразу до Ларри дошло, что Сал, оставив в покое пиццу, смотрит на него. В основном потому, что, куда бы ни смотрел настоящий глаз, стеклянный оставался неподвижным и глядел прямо.       — Давай ты так не будешь, о’кей? Я в курсе, на что это всё похоже. Мне, типа, неловко, когда ты… Сейчас назад надену.       В голову ударил стыд. Сал ему доверяет — настолько, чтобы открыть лицо, — а он, как последний еблан, разглядывает в открытую. Нашёл, блин, личного уродца.       — Извини, — тут надо было для прилично-дружеского завершения добавить: «Больше так не буду», — но кем-кем, а брехлом Ларри не был. Будет, ещё как — сгорая со стыда и мысленно желая тому таракану в голове, который отвечает за личные фетиши, повеситься на собственных подтяжках. Торопясь сгладить неловкость, он ляпнул:       — Извини, знаешь… Ты охрененный.       Ляпнул и застыл, вдруг осознав, что это ещё более неловко и двусмысленно. Сал поморщился, и от того, как ассиметрично исказилось его лицо, Ларри намертво забыл обо всём и смог только шумно вдохнуть, чтобы не вырвалось более откровенного восхищённого возгласа, а то и дебильного присвиста, каким подзывают девчонок бухие компании в подворотнях. Справа, где шрамов было больше, мышцы лица отзывались заторможенно и дёргано: слева — куда быстрее и ровнее. Безумный коктейль из жалости, бестактного желания спросить, не больно ли, и неадекватного эйфорического восторга вставлял похлеще травы.       Сал недоверчиво покачал головой и потянулся к протезу:       — А ты долбанутый.       — Не, я серьёзно. Если неприятно, надевай, конечно, просто… — Ларри запнулся. Как-то не очень звучало продолжение «хочу получше запомнить, чтоб было на что дрочить ближайшие пару лет». Сал пожал плечами и повернулся к экрану, где как раз в этот момент со смачным хрустом рвали на кусочки визжащую «школьницу» тридцати с чем-то лет в короткой юбке. Он поднёс ко рту кусок остывающей пиццы и проворчал:       — Ясно всё с тобой. Не только в кино, значит, прёшься от мяса…       Ларри покосился на несчастную жертву — всё ещё орущую, как заклинившая сигнализация, хотя монстр отхватил ей полчелюсти, с вывалившимся чуть не до груди языком, и его передёрнуло. Сравнивать эту дрянь с лицом его Салли было кощунственно, и не только потому, что в фильме была лишь талантливо сделанная фальшивка.       — Мне не мясо нравится, а ты.       Перекрывая на удивление бодрый визг, послышался кашель: Сал подавился пиццей. Забыв на время обо всех фетишах и словах, которые всё никак не желали собираться в связные предложения, Ларри похлопал жертву своей откровенности по спине. Когда же Сал выпрямился — замер.       Кусочек плавленого сыра, прилипший к надорванному уголку рта, напоминал язву или пузырёк гнили. Нормальный человек при виде такого зрелища блевал бы дальше, чем видел. Ларри нормальным себя уже давно не считал, и поэтому протянул руку, чтобы убрать. Больше всего хотелось слизнуть языком, но для дружеского жеста это, наверное, было бы перебором. Немножко так. В пару сотен раз.       Когда Салли помахал у него перед носом, Ларри удивлённо уточнил:       — Ты чего?       — Проверяю. Вдруг ты ослеп, а я не в курсе.       Он отвернулся, прикрыл глаза и съёжился, став ещё меньше и беззащитнее, чем обычно. Слишком открытый, как моллюск, оставшийся без привычной ракушки.       — Блин, Ларри… я же долбаный урод.       — Знаешь что? Ты реально стрёмный. До ужаса. Просто пиздец. Страшнее ядерной войны, Гитлера и голода, вместе взятых, — резкие слова мало вязались с бережными прикосновениями. Ларри осторожно гладил по щеке, стараясь касаться чистой кожи — где-то слышал, что шрамы практически не чувствительны. Даже представлять не хотелось, сколько адской боли Сал пережил, пока рваные раны затвердели, обернувшись уродливыми рубцами. Воистину — пиздец.       Который всё это время сносил крышу, потому что был частью любимого целого.       — Так что — да. Ты долбаный урод. А я извращенец, которому это нравится.       Да, поцелуи не могли бы стереть следы прежней боли. И всё же в голову настойчиво стучало: поцеловать каждый такой отпечаток, чтобы Сал мог, глядя в зеркало, вспомнить об этом, а не о детских годах в больнице и прочей давящей хрени. Или хотя бы прочертить этот путь кончиками пальцев, как Сал в своё время водил по его руке, утверждая, что, если соединить все родинки, можно получить портрет Гизмо, который лижет яйца. Может, тогда ему реже снились бы кошмары. Может, он не нуждался бы в таком количестве успокоительного, чтобы уснуть. Может…       — Что, как в мелодраме? — Салли криво усмехнулся — только одной стороной рта. Он не пытался, как раньше, удержать бесстрастное выражение, схожее с тем, что застыло на пластиковой имитации лица. — Любишь меня таким, какой есть?       Вместо ответа Ларри наклонился к его лицу — без шуток, уродливому, страшнее любого жуткого грима из ужастика, потому что было живым, а не маской, которую можно отложить и снять.       И всё-таки поцеловал.