you'll kill me if you stop

«чёртов автобус, чёртова остановка, чёртов этот день-пиздень, минхо заебал, из-за оров джисона болит голова, где, блять, этот автобус застрял» — час тридцать три ночи, хёнджин постепенно начинает смиряться с тем, что домой сегодня, кажется, так и не попадёт, а значит спать ему на узком неудобном диване с мелким пинающимся чонином под боком. единственное достойное качество его друзей в том, что от остановки до их дома переться всего пять минут, плюс-минус ещё парочка на покурить-повтыкать-подумать — нужное подчеркнуть. сообщение для минхо улетает с характерным аймэсседжу звуком, хёнджин встаёт с жёсткой лавочки на остановке, с тоской поглядывая на карту автобусных маршрутов, и дует губы, совсем как маленький карапуз, которого ребёнок постарше уронил в песочницу. «предатель, никогда больше не буду ездить на тебе» — думает хван, отворачиваясь и уже собираясь уходить, как чувствует вдруг чьи-то холодные пальцы на своём запястье. вздрагивает от ужаса, но пытается списать это на внезапный озноб — он же серьёзный взрослый парень, такие ужастиков в ночи не боятся; о маньяках хёнджин думает секундой спустя и заставляет себя развернуться через силу. перед ним стоит парень во всём чёрном, козырёк кепки низко надвинут на глаза, сам он весь какой-то потрёпанный и дёрганый, ну точно какой-нибудь извращенец из тёмной подворотни. мысленно прощаясь со своей дорогой жизнью, хёнджин пытается взять себя в руки и прокашливается, чтобы хотя бы голос не дрожал и не выдавал жуткого страха. выходит так себе, а вопрос звучит пискляво и совсем не круто. — ты кто такой?.. тишина. — алло, марс, вызывает земля, ответьте. хёнджин машет рукой перед лицом чужака и подходит чуть ближе, чтобы попытаться заглянуть тому в глаза. сделать это, кстати, довольно проблематично, потому что этот шкет ростом в метр с кепкой, которую ну очень сильно хочется с его головы стянуть. теперь как-то совсем не страшно, а даже любопытно. пальцы незнакомца теплеют, обвивая запястье хёнджина так, будто делали это сотни раз в непроглядной темноте их общей комнаты — даже приятно становится. — привет, ээ, я… — голос его — низкий, чуть с хрипотцой — какой-то очень согревающий кожу, как чай с мёдом и корицей, при должной ситуации становящийся гортанным как кипящее вино для глинтвейна, в которое ещё не добавили специй; как амортенция в котле без ума влюблённого; как много ещё каких горячих и приятных вещей на планете, как всё, во что хочется влюбиться безвозвратно. — я чанбин. хёнджин с силой мотает головой, сбрасывая наваждение, и вырывает свою руку из чужой хватки. очень неохотно. если бы он был ещё смелее, то позволил бы себе признать, что хочет стоять так бесконечно, зациклить момент на тысячелетний повтор, проклясть всё это днём сурка — остаться в секунде, когда головой ещё ничего не понял, но сердцем уже давно сдался кому-то, кого даже не узнал как следует, но уже — навсегда, всецело, отчаянно — полюбил. — привет, чанбин, я хёнджин, — очень осторожно, робко и тихо-тихо звучит ему в ответ. хван в противоположность как лёгкий озноб по лбу, щекам и кончику носа — первое зимнее утро, от него прячешься в ворот прохладной осенней куртки, мягкий разноцветный шарф в клетку заматываешь поплотнее, кутаешься в него будто в плед, хочешь скорее сделать все свои дела на улице и вернуться домой, к книжке на подоконнике, недопитому зелёному чаю с жасмином, сериалу — всему тому приятному, ленивому и дарящему комфорт. ситуация всё ещё неловкая, хёнджин мёрзнет от ночной прохлады, чанбин ничего не делает, а так и стоит, руку то вытягивая вперёд, то сразу же резко отдёргивая назад — ему тоже хочется ладонь хвана из своей не выпускать — странная, первобытная, необъяснимая потребность в контакте с ним, кожа к коже; выкачай воздух, в вакуум помести, а его рука — всё, что будет нужно для того, чтобы жить. это странно, всё вокруг — остановка, ночь, качающий трек из проезжающей мимо машины наращивает громкость и быстро спадает, из чьего-то окна звон стекла — может вино пьют, а может виски; хёнджин впитывает в себя звуки как губка, ощущения запоминает, знает — такое больше не повторится. настал момент, когда все предыдущие в жизни события, наконец, привели к тому, ради чего был рождён. — я шёл мимо, — начинает чанбин и всё же берёт хёнджина за руку, пальцы сплетает в замок, снимает кепку и трясёт головой, чтобы волосы легли нормально, смотрит в глаза (хёнджин старается не дышать, иначе от радости закричит), — увидел тебя, одинокого, подпирающего собой остановку, и понял — нужно позвать тебя в кино. пойдёшь? прямо сейчас. — сейчас?.. — только и спрашивает хёнджин, а сам неосознанно придвигается ближе — пойдёт, конечно, куда угодно и когда угодно, можешь даже не звать, просто веди за собой и никогда не останавливайся. — тут недалеко кинотеатр, я живу через две улицы от него. хожу смотреть, что дают, когда не спится. чанбин уводит хёнджина с остановки из его прошлой, знакомой как вкус любимого рамёна жизни в новую, не отпуская руки. хёнджину не страшно, сбежать, если что, успеет всегда, да только вот вряд ли захочется. в кинотеатре, конечно же, никого, и только сонный кассир продирается сквозь страницы тонкой книжечки со скоростью пять слов в минуту. он даже не поднимает взгляда, когда берёт с кассы деньги и рукой машет в сторону зала — заходите, делайте что хотите, весь кинотеатр, весь мир — всё для вас. они садятся на предпоследний ряд прямо по центру — вроде бы и не свидание, а вроде и близко к тому — аура поцелуйных мест за спиной дышит в затылок. хёнджин скидывает кеды, подтягивает ноги под себя и в любимую серую худи забивается как в гнездо, поудобнее, ему тепло и комфортно как никогда ещё не было. чанбин под боком тоже снимает кроссовки, но вытягивается вперёд, ступни положив одну на другую на спинке переднего кресла — хёнджин смотрит на это зачарованно и думает о том, что хочет очень уложить эти красивые ноги на свои собственные. когда-нибудь... фильм незнакомый, на японском с субтитрами внизу — буквы маленькие и неудобные, совсем непонятно, что написано. но они даже не вникают, сюжет угадывая только по неторопливо сменяющимся кадрам. атмосфера какая-то густая, отстранённая, как молочный туман в четыре утра, когда все вокруг ещё спят. на середине фильма чанбин поворачивается к хёнджину всем телом, левой ступнёй находит его, спрятанную где-то под креслом, ставит свою на хванову — и прикосновение это кажется интимным, запретным, но очень правильным. у хёнджина мурашки волной катятся по позвоночнику, в животе волнение и трепет сталкиваются как два разных по скорости и температуре течения в океане. если чанбин сейчас захочет его поцеловать, то это будет самой правильной вещью из всех, что когда-либо происходили в его жизни. а если не захочет, то хёнджин поцелует его сам, иначе не доживёт до утра без его губ на своих. чанбин указательным и большим пальцами хватает хвана за подбородок, получается слегка грубо, потому что от нетерпения нет сил себя контролировать. они целуются, когда главная героиня на экране холодно и отстранённо говорит кому-то «айшитеру» — лицемерка, ей вот точно наград за свои роли не получить никогда. хёнджина срывает окончательно, когда чанбин чуть отстраняется, большим пальцем поглаживая его нижнюю губу, и в глаза заглядывает. хван не выдерживает, перелезает через разделяющий их подлокотник, садится на бёдра чанбина и прижимается к его груди так близко, как только способен, руки запуская тому под толстовку, касается кожи на животе, следом находит поясничные впадинки и поглаживает их. воздуха катастрофически не хватает, перед глазами рассыпаются серебристые мушки-звёздочки, голова плывёт от кислородного голодания, ещё немного и они утонут, только если не смогут стать друг к другу гораздо ближе, чем сейчас. чанбин стаскивает с хёнджина худи и кидает на пол, потом найдут. футболка с принтом какой-то мультяшки летит туда же. хёнджин ёжится от резкого контраста температур, и мурашки теперь появляются вовсе не от губ чанбина. что тот исправляет сразу же, как дорвавшийся до воды путник в пустыне, неделями не видевший перед собой ничего, кроме оранжевого песка, и, наконец, вышедший к людям. он пробует шею хёнджина на вкус, лижет артерию, прикусывает кадык, тут же извиняясь за это поцелуем, а ладони его водят по подкаченному прессу, спускаются к ремню на джинсах, пальцы ныряют за ткань, минуя сразу же и боксеры. хван чувствует себя настолько правильно, что даже не сопротивляется — делай, что хочешь, только целуй, не останавливайся, иначе я умру без твоих губ на своей коже. — хёнджин, — тихо зовёт чанбин, своим лбом прислоняясь к его, — мне можно?.. вслух он не говорит, но даже, если бы и по пунктам перечислил всё, что собирается сделать сейчас, хёнджин был бы не против. он кивает, закусывая нижнюю губу, и толкается вперёд сам, руками расстёгивая ремень и молнию на джинсах. что-то похожее с ним делали и раньше, но никогда ещё чувства не зашкаливали настолько сильно, что, кажется, умрёшь сию же секунду, если не станешь с этим человеком максимально близко, ближе, чем возможно, и телом и душой. вот он — центр его вселенной, он тот, кто думает и чувствует так же; хёнджин просто знает, знает давно и предельно ясно, что чанбин — его. я это ты, а ты это я, так возьми же то, что тебе положено. пальцы чанбина касаются члена сквозь ткань боксеров, поглаживают ещё совсем несмело. указательный находит уздечку и ведёт дальше, чуть царапая ногтём. хван глотает воздух слишком громко, втыкается лбом в плечо чанбина и прикусывает ткань его толстовки — это слишком, выдерживать всё это слишком, существовать без него дальше — слишком. он задохнётся, если не скажет это сейчас. но чанбин знает и так. — подожди.. — голос хвана хрипит, обожжённый темнотой кинозала. — я хочу тоже.. чувствовать.. ох.. — чанбин кусает мочку хёнджина и всасывает, снова кусает, повторяет всё по кругу. — тоже хочу касаться тебя.. — весь воздух, что был в лёгких, уходит на эти слова. чанбин молча расстёгивает свою ширинку и руку хёнджина берёт в свою, опуская на пах. — доволен? — шепчет чанбин прямо в ухо и тут же проводит по хрящику языком. хёнджин в ответ только кивает, потому что, кажется, говорить не сможет уже никогда. они исступлённо целуются, сталкиваясь зубами, носами, лбами, яростно двигаются навстречу друг другу, пытаясь втереться в чужое тело своим; на плечах чанбина точно останутся синяки от укусов даже через толстую ткань. хёнджин чуть привстаёт на коленях, стаскивая со своих бёдер джинсы и трусы, неудобно ужасно, жёсткие подлокотники кресел впиваются в бока, стоит только чуть повернуться, но это всё не важно, не важно, когда чанбин здесь, и делает всё, о чём даже не успеваешь подумать, и разрешает трогать себя как угодно и где захочется, разрешает всё. чанбин обхватывает кольцом член хёнджина у основания и чуть сжимает, не торопясь двигать рукой, мучает. точно извращенец — первое впечатление о человеке оказывается всегда верным, как ни крути. — скорее, пожалуйста, — задушено выдыхает хёнджин ему в шею, лбом больно стукается об острый подбородок. чанбин медленно ведёт рукой. оргазм накрывает хёнджина всего спустя несколько резких движений верх-вниз — эмоций внутри столько, что они подводят к разрядке за пару секунд. — прости, — стыдливо шепчет хван и тыкается губами в яремную вену, чувствует пульсирующее спокойное тепло, пытается дыхание подстроить под этот ритм. чанбин терпеливо ждёт, пока сознание вернётся к хёнджину, лёгкими поцелуями покрывая его лоб, веки, кончик носа, щёки — всё, до чего может достать сейчас. когда тот, наконец, открывает глаза и смотрит на него, чанбин даже в темноте может видеть как тот смущён и хочет оказаться сейчас как можно дальше. но никто его теперь никуда не отпустит. — фильм скоро кончится, а моя проблема ещё не решена, — намекает чанбин и чуть двигает бёдрами, проходясь членом прямо между ягодиц хвана. тот давится воздухом. — я помогу. чанбин не уверен, но, кажется, в глазах напротив мелькает что-то лукавое, пока хёнджин опускается на пол, застёгивая джинсы и вытирая сперму с живота своей же футболкой. губы хвана определённо были созданы в раю, а может и в аду, как посмотреть. чанбин уже сейчас решает, что готов отдать за них душу кому угодно, и веру основать, молиться бесконечно, восхвалять, пока не умрёшь. хёнджин делает всё неумело, рвано, то языком обводя головку и кончиком самым касаясь уздечки, то берёт в рот чуть ли не на всю глубину, давясь и сопя через нос от усердия. но на всё это становится как-то плевать, когда он пальцами обхватывает яички и массирует в такт своим движениям. — пиздец, хёнджин, — стонет чанбин и из последних только сил не сползает с кресла на пол. хван поднимает на него взгляд и смотрит прямо в глаза, снова возвращаясь языком к головке. — я умру, если ты уйдёшь от меня, — вообще невпопад и не в тему, но почему-то так получается, что самые искренние и нужные слова срываются изо рта прямо в это мгновение. хёнджин сказал бы то же самое, а потому старается изо всех сил сделать чанбину хорошо. он насаживается так глубоко, как может, и это срывает крышу. чанбин изливается хвану прямо в горло, а тот сглатывает всё, поднимает голову и облизывается довольно. — у тебя вообще стыда нет, — восхищённо шепчет чанбин, дыша загнанной хищником жертвой. — говорит мне человек, который сам всё это начал. резонно, в ответ чанбину крыть нечем. да и зачем, когда все козыри заранее сданы в руки этому невыносимо прекрасному чудовищу. хёнджин забирается на своё место, натягивая худи, хотя хочется очень к чанбину на коленки и уснуть прямо так. чанбин сплетает свои пальцы с его и подносит руку к губам, целуя ложбинку между большим и указательным — в этом жесте благодарность, обожание, признание, просьба — всё сразу, столько, сколько сможет выдержать сам хёнджин. — может пойдём? ты говорил, вроде, что живёшь недалеко. — говорил, — кивает чанбин и встаёт первым. дорогу в десять минут они осиливают за тридцать, потому что каждые пять шагов останавливаются и прижимают друг друга к стенкам холодных зданий, целуясь и кусаясь как подростки, дорвавшиеся до любви. а дома хёнджин раздевается первым догола, снимает одежду с чанбина, губами приникая к каждому кусочку кожи, что открывается ему, валит того на кровать и ложится сверху, обхватывает своими ногами его, обнимает за плечи, целует снова — губы, подбородок, щёки, кадык, оставляет засос на шее ярче предыдущих, укладывает голову на груди и, наконец, засыпает. чанбин старается даже не дышать, почему-то мысль о том, что этот человек теперь его, повергает в шок сильнее, чем всё, что они до этого делали. он вырубается, не в силах больше думать об этом, чувствуя себя самым счастливым на свете. только утром они вспомнят, что оставили футболку хёнджина под креслом, и возьмут друг с друга обещания никогда в тот кинотеатр больше не ходить, нарушив его спустя неделю, желая снова повторить то, что там устроили.