Наперекосяк

      — Поздно, — говорит Лео. — Нужно было раньше думать.       — Успеем, — отвечает Элиот и водружает на плечо ель.       — Не успеем, — повторяет Лео.       — Успеем, если не будешь понижать мой боевой дух.       — А вот спорим!       И они спорят.       Лео не помнит ни одного хотя бы отдалённо идеального Нового Года в своей жизни: всегда что-то, да не так, что-то, да не по плану. И сегодняшний праздник тоже не обещает быть... стандартным. Нет, ну а кто покупает ель тридцать первого и планирует всё успеть за несколько оставшихся часов? Кто?       Конечно, Элиот Найтрей.       Когда они вернулись домой и Лео взглянул на настенные часы, то только убедился — не успеть. Элиот упорно принялся устанавливать несчастное дерево, и всем своим видом показывал, что намеревается успеть. Но Лео не было нужно, чтобы Элиот что-то показывал ему — он видел Элиота насквозь, словно через только что протёртые линзы очков. И сейчас Лео видел, что Элиот, как бы ни скрывал, теперь сомневается тоже. Это было заметно в его неуклюже-нервных движениях, слышно в его резких выдохах-вдохах. И это было видно по испарине у виска, которая появилась отнюдь не от тяжести хвои. Порой, да, Лео сравнивал Элиота со стеклом. Тот таковым не был, но, опуская эту деталь — на стёклах тоже бывают царапины или следы, за которые цепляется взгляд. И Лео часто находил что-то подобное у Элиота вместо того, чтобы искать ответ на вопрос: «А что же это с повадками Элиота Найтрея сегодня, а?». И всегда, всегда-всегда-всегда, таким отвлекающим была внешность Элиота: горячо любимая Лео родинка под левым глазом, очаровательная непослушно-жёсткая прядь волос справа у лба или, в конце-концов, тело Элиота, которое — без преувеличений и лести — идеальное.       Элиот — любимый. Даже когда, как сейчас, нервничает и едва сдерживает белого льва во внутренней клетке, не позволяя себе рычать.       Лишь два раза Лео видел, как Элиот распутывает гирлянды, но этого немногочисленного опыта хватило, чтобы гордо поставить краткий и точный диагноз: «Ненависть к распутыванию гирлянд!». Каждый из двух раз Элиот взрывался в конце, грозясь выкинуть гирлянды из дома навсегда. Но те до сих пор были здесь, и, что удивительно, каждый раз Элиот успешно доводил дело до конца, и ни один огонёк гирлянды в ходе операций не страдал.       — Чёрт, — сдавленно выругался Элиот, запнувшись об очередной узел.       Лео не отреагировал — только удобнее сложил ноги в позе лотоса и облокотился о мягкую подушку. Они сидели на кровати вдвоём. Одеяла были мягкими, подушка под спиной — удобной. Элиот распутывал-распутывал, отодвинув мишуру и игрушки по одеялам в сторону, а Лео читал. Электрический свет ярко-жёлтым рассеивался по комнате и страницам. Ругань Элиота служила отличным фоном, и сидеть вот так, слушая, но не вслушиваясь — вникая в написанное на страницах — было очень-очень хорошо.       Но одно дело — фоновое нервное бурчание благородного голоса, и совсем другое — ругань перебивающая, мешающая читать.       Лео поднял глаза на Элиота и с тёплой усмешкой заметил:       — Ты выглядишь нервным.       — Я бы на тебя посмотрел, — огрызнулся Элиот. — Её битый час распутываешь, а она!.. — Он нахмурился, с совершенно детской досадой кинул гирлянду перед собой и скрестил на груди руки. — Неужели тебя ни капли не интересуют новогодние традиции, Лео? Мог бы и помочь.       Лео вздохнул. Сам он всегда говорил, что к книгам нужно относиться бережно и не портить бумагу, на которой напечатаны драгоценные слова, а потому не просто загнул уголок страницы, на которой остановился, а сделал это бережно. Потом закрыл книгу и отложил её в сторону мишуры с игрушками. Пёстрая обложка в миг затерялась в праздничных красках. Лео пафосно взглянул на Элиота поверх очков и сказал кратко:       — Засекай.       Потом решительно поправил те же очки, смахнул в сторону длинную чёлку, сел удобно, чуть поёрзал, зачем-то прочистил горло и, наконец, взялся за гирлянду. «В этот раз, — подумал он с похвальным тоном, — Элиот продержался дольше». Лео не засекал время, потому что этим занялся Элиот, но вот так, навскидку, дал бы минут десять-пятнадцать, не больше.       — Учитесь, Найтрей. С Вас миллион — мои услуги не дёшевы.       Губы он растянул в тонкой и самодовольной улыбке. Потратил всего пару секунд на поиски книги, выпрямил загнутый уголок и принялся дочитывать главу.       — Лео, — позвал Элиот, опять обрывая чтение около самого-самого конца страницы. Лео поднял на него взгляд. — Это ведь не первый раз, когда ты наблюдаешь за...       — За тем, как ты ма-а-астерски, — это слово Лео растянул, придавая ему саркастичный оттенок, — расправляешься с новогодними украшениями?       — Почему ты ни разу не помог? У тебя ведь правда получается так, — здесь Элиот помедлил, а следующее слово произнёс точно так, как Лео, — ма-а-астерски.       Лео сделал вид, что не услышал, и только повёл плечами, как будто разминаясь.       — Ну, Лео! Ты же знаешь, как я не люблю делать это!       — А кто говорил, что я люблю?       Лео усмехнулся, показательно медленно лизнул указательный палец и, дочитав пару последних предложений, перевернул страницу. Элиот промолчал. Лео тоже больше ничего не говорил. Но сосредоточиться на смысле слов всё равно не удавалось: он только чувствовал, как Элиот наблюдает за ним, и казалось... Казалось, что Элиот замечает всё-всё: глубокое, размеренное дыхание Лео, подмечает то, как подрагивают тонкие пальцы, когда Лео переворачивает страницы, замечает, как часто Лео облизывает губы и наверняка догадывается о том, что в книге сейчас напряжённый момент.       Боже, кажется, он даже сквозь все преграды видит, как дрожат у Лео ресницы.       Лео, впрочем, специально ведёт себя так. Они встречаются уже около трёх лет, и этого вполне достаточно для того, чтобы Лео выучил, где и как нужно поддеть, чтобы вывести Элиота из равновесия. Он ведь, Элиот, почти каждый раз, когда на него нападает нежность, признаётся, насколько Лео притягателен для него, и в этом — козырь, который приведёт к выигрышу в споре.       Да вот только от пристального взгляда Элиота по телу бегут мурашки, и неприятно осознавать, что такими темпами Лео и в физической битве, и даже в ментальной, может проиграть.       Лео захлопнул книгу, несколько страниц которой пропустил совсем. Эхом дёрнулся Элиот. Своим резким движением с громким звуком Лео разрушил только что зародившуюся чарующую атмосферу.       — Ну что? — спросил он, и потянулся за распутанной ранее гирляндой. Просто так, машинально и совсем не задумываясь, как то делают люди, когда рисуют узоры во время телефонных разговоров, Лео стал наматывать украшение на свои пальцы. Давно из-под них не рождалось хороших мелодий. В музыкальном направлении Лео чувствовал себя несчастным уже несколько месяцев, и утонуть в этом своеобразном кризисе не давал только Элиот, который играл замечательные и счастливые мелодии своей жизнью. — Какого числа зарплата? Ты же не станешь задерживать её месяцами?       Закончив фразу, Лео уверенно обкрутил гирлянду вокруг кистей и обнаружил, что запутался. Элиот убрал книгу с колен Лео и ответил:       — Тебе незачем работать, Лео. Я всё могу купить для тебя.       Элиот опять за своё. Ему… очень хочется заботиться о Лео. И он заботится, никто ведь не возражает. Но они оба знают, что Лео не собирается всегда и полностью оставаться зависимым от Элиота. Как знают и то, что всё купить неспособен никто.       — И зарплату размером в миллион мне обеспечишь?       Лео облизал губы, но этот раз был другим: зовущим, открытым. Он-то и стал последней песчинкой в часах, и Лео больше не пришлось ждать. Элиот вздохнул нежно, пробормотал что-то вроде «В следующем году», и наклонился к Лео, легко обнимая его. Поцелуй был сродни тому удовлетворению, которое ощущаешь, когда находишь кусочек пазла, и он подходит на то место, на которое долго-долго не подходил ни один другой. Лео тоже поцеловал Элиота. Они целовались с открытыми глазами, не сомкнув их, даже когда Элиот опустил ладонь на очки Лео, чтобы снять их, а потом — не глядя отправить к книге.       Поцелуи с закрытыми глазами всегда в разы чувственнее и нежнее чего бы ни было. Но поцелуи с открытыми глазами... Поцелуи с открытыми глазами всегда до невозможности раскрепощённые, будоражащие. Они будят внутри необъяснимое смелое волнение, и ложиться под них на спину, чтобы оказаться прямо под Элиотом — самое оно.       «А как же ёлка, Элиот?» — крутится навязчиво мысль в голове, но Лео не озвучивает. Озвучь — и замаячившая на горизонте победа скроется за внезапной преградой под названием «Элиотовская гордость» или «Найтреевское слово, которое надо сдерживать». Или за обеими сразу.       Лео улыбается прямо в поцелуй. И хотя ему больше нравится чувствовать улыбку Элиота на своих губах — не наоборот — это тоже приятно.       — Я просто поцеловал тебя, — говорит Элиот. Он опирается на локоть правой руки — левой всё ещё обнимает Лео и смотрит ему... нет, не в глаза — в самую душу.       — Нет, — говорит Лео. Приходится сделать большой перерыв между этой и следующей фразой — чтобы выкрутиться и закинуть спутанные в гирлянде руки Элиоту на шею, нужно время. — Не просто.       Жест Лео так и кричит, так и кричит наивно-несерьёзными фразами вроде: «Теперь тебе от меня не сбежать» или «Ты — мой», или «Попался!». Но Лео совершенно не привлекает ни один из вариантов. К тому же и Элиот, и Лео без слов знают — они друг друга. И это — без вариантов, не сбежать.       Лео сильно жмёт Элиота к себе, а от Элиота неизменно веет любовью. Она чувствуется отчётливее, чем зимний холод, что щекочет кожу у задранного свитера.       И любовь эту замечает не только Лео. Помнится, после первого и взаимного «люблю» Элиот и Лео провели день с Найтреями — то был чей-то юбилей, Лео точно не помнит... Но помнит, как особенно Элиот смотрел на него, как заботливо и часто задавал всякие вопросы по типу «Подать что-нибудь?», «Не замёрз?», «Понравился пирог?». Ох, что уж говорить, Элиот даже сидел рядом по-особенному. Настолько по-особенному, что под конец встречи Найтреи с неодобрительным подозрением косились на Лео, а Винсент смеялся почти в голос.       Скрывать отношения не получилось и двух недель.       — Ты слишком худой, — произносит Элиот так восхищённо-удивлённо, будто видит Лео впервые. Лео вздыхает тоже восхищённо-удивлённо, потому что ощущает прикосновения остро и чётко, как в первый раз. Нет только прежних смущения и неуверенности.       — Ну, ты же не собираешься меня откармливать? — шепчет Лео, а после неслышно добавляет: — Я думал, тебе нравится.       Не нужно говорить что-то вслух, чтобы Элиот услышал.       — Нравится, — говорит он, целуя в шею. — Очень нравится.       — Миллион поцелуев тоже считается, — напоминает о долге с улыбкой и прогибается в позвоночнике, подаваясь ближе.       Лео знает — Элиот терпеть не может, когда он лепечет что-то во время секса. Но в этом всё удовольствие: в хмуро-недовольных голубых радужках и небрежном: «Опять ты портишь атмосферу», после которого можно закатить глаза.       Иногда Лео сдувает ветром. Но это — не повод есть больше одной порции в день («Настоящая еда, — говорит Лео, — книги»), потому что ему и самому нравится его худоба.       И прикосновения Элиота. И его поцелуи.       Не нравится Лео только то, что Элиот любит тянуть. И при подготовке, и после. От этого хоть скули! И Лео жалостливо, измученно скулит. А следом с удовольствием стонет. Он теряется точно поломанный спидометр, не понимает, как хочется и как сейчас нужно. Это похоже на пытку.       Что ты хочешь выпытать, Элиот Найтрей?       Хочешь, чтобы молил? Хочешь, чтобы просил делать всё быстрее? Хочешь, чтобы от миллиона отказался и на всю жизнь согласился распутывать гирлянды, только бы ты прекратил это, а? Правду хочешь? По правде, вёл себя так вызывающе только из-за спора.       Но Лео не расскажет этот откровенно-очевидный секрет, даже если Элиот прямо скажет: «Да, хочу».       Лео стонет томно, прогибаясь под нажимом Элиота, царапает его спину ногтями и лампочками гирлянды. Та свисает с рёбер Элиота проводом, и затуманенным разумом кажется, что вся кровать тоже в ней, в гирлянде. В гирлянде — всё. Но не остановиться, не снять. Куда уж останавливаться, когда не хватает ощущений даже при действии?       Лео так больше не может, Лео хочет быстрее. Лео хочет взять инициативу в свои руки — перевернуться и сесть до самого-самого предела, чтобы потом окончательно свести с ума обоих. Но руки у Лео связанны во всех смыслах, и единственное, что получается — это с мучительно-сладким стоном и надеждой двинуть бёдрами по направлению к Элиоту. Но только надежда лишняя, потому что Элиот крепко берёт Лео за бока и не даёт больше двинуться. Он смотрит просяще, прикусив губу и подняв густые и светлые брови домиком. Лео прислушивается к медленно-нежным толчкам, отвечая на каждый вздохом стоном. Он ладонями трогает вспотевшую спину Элиота, а под своими лопатками ощущает влажную ткань любимого свитера. Ни одну часть тела больше не обволакивает зимний холод — это все слишком жарко для того, чтобы мёрзнуть. Сквозь плывущие золотые пятна удовольствия Лео смотрит на безупречную родинку Элиота и... сдаётся. Позволяет. Плевать — быстро или медленно, позволяет делать это, как того хочет Элиот, и тихо-тихо стонет каждый раз.       Секунда тянется так, словно она — минута. Минута ощущается часом. И это — не как у сварливых супругов, которые жалуются: «Год за пять». Это— по-другому. По-замечательному.       Спустя, кажется, года, Лео чувствует, насколько интригующе Элиот дрожит. Насколько интригующе дрожат они оба. Вокруг всё плывёт, вокруг всё запуталось в гирляндах, но Лео в этом не виноват. Виноват во всём Элиот, точно-точно Элиот с его медленностью, с его растяжением удовольствия, с его чистыми голубыми глазами, в которые Лео смотрит, не мигая.       — Господин мой, — интимно шепчет Лео. — Элиот Найтрей...       Он знает, куда нужно бить и за какие ниточки дёргать.       Элиот заметно меняется в лице. Сладкой судорогой сводит между ног, и Лео жмётся-жмётся к Элиоту телом, а голову едва заметно втягивает в плечи, весь сжимаясь. Они не моргают, смотрят друг на друга даже в самый ответственный момент. Элиот последний раз входит до конца, и к одеялу, по коже стекает влажным.       Лео часто и совсем неровно дышит, обнимает Элиота, а Элиот широко улыбается и утыкается лбом в лоб, носом в нос.       — Так хорошо... — спокойно говорит он и устало закрывает глаза.       — О-очень, — заикаясь, роняет Лео. Дышать друг другом очень приятно, но трудно до головокружения, так что Лео скоро сталкивает Элиота с себя и спокойно снимает с кистей гирлянду. Элиот наблюдает за этим с изумлением:       — Всё это время ты?..       — Но, — обрывает Лео, — тебя ведь возбуждает, когда я настолько, — на этом слове он делает акцент, — твой?       Элиот не отвечает, только мило краснеет. Лео садится и неосторожно снимает с себя влажный свитер. Наклоняется через Элиота, берёт книгу. А когда ложится обратно, то укутывается в одеяло, наплевав на его чистоту. Сверху одеяла Элиот накрывает его своими руками, и читать они начинают вместе.       Слышно, как под самым ухом Элиот фыркает и смущается. Не ожидал небось вместо экшена увидеть на страницах откровенную сцену? Но она написана сухо и совсем не впечатляет — с Элиотом не сравнить.       К тому времени, как глава кончается, дыхание уже восстановлено и больше не жарко так, как было, теперь — тепло. Лео смотрит на часы, а потом — на Элиота.       — Без десяти двенадцать, — говорит довольно. — Всё ещё успеем?       Элиот приподнимается на локте, берёт какой-то оторванный от мишуры кусочек, потом комкает и кидает точно на зелёные иголки.       — Успели, — отвечает. — Это — минимализм!       Лео улыбается словам Элиота и мысли о том, что ведь на самом деле не успели.       — Только не говори, что ничья.       — Ничья.       Этот Новый год тоже прошёл... наперекосяк.       Но Лео понравилось.