Take my hand

      Тихий вечер ползёт по городу, забираясь в каждый его потаённый уголок, заглядывая в каждую подворотню и оседая на оконных стёклах. Обыкновенный вечер тёплой осени приводит за собой прохладу и некоторую промозглость, накрывает пространство уютными сумерками, будто заботливый родитель. Начинают зажигаться фонари.       Во многих окнах ещё горит свет — ученики, готовящиеся к следующему учебному дню, всё никак не могут встать из-за конспектов, учителя — из-за наработок, а обыкновенные работяги-взрослые пытаются расслабиться перед телевизором или книгами. Жизнь не прекращается с наступлением вечера. Она, можно сказать, просто принимает иную форму, становится менее шумной и суетной, более незаметной и размеренной, каждый замыкается в своём кругу, пуская в него, может быть, одного-двоих самых близких людей или любимого питомца, но не более. В такие вечера редко устраиваются шумные посиделки — всем не до этого, у всех зачёты, учёба, какое-то тяжкое «завтра»…       Ученики UA не исключение. Изматывающие тренировки, множество тестов и, собственно, школьная программа, которую надо освоить всем, действительно давят на несчастных учеников, у которых едва остаются силы после этого заниматься чем-то громким и подвижным — им бы до кровати доползти да свалиться в неё мёртвым сном, иной раз забывая даже о домашней работе. Но бывают и дни, посвящённые практике целиком и полностью. Они самые сложные, но для каждого эта сложность проявляется по-разному. У кого-то просто сильная усталость в теле, у кого-то болят отдельные участки кожи, у кого-то слегка приглушается слух…       …у Бакуго, к примеру, руки не могут расслабиться и удержать даже чашку с чаем так, чтобы та не выпала. Они мелко дрожат от напряжения и всё никак не желают слушаться. Бакуго это не нравится. Бакуго матерится сквозь зубы, глядя на осколки когда-то любимой чашки и на лужу чая, который сделать тоже было крайне сложно. Ему хочется на всё забить, да только вот надо за собой убрать, надо собрать остатки чашки, вытереть пол, а потом, наверное, попытаться сделать чай ещё раз… только вот ему настолько хочется забить — у него это не в первый раз. И он чувствует, что не в последний. И поэтому опускается на корточки и кое-как пытается собрать осколки, да только ему не позволяют — запястья оказываются перехваченными цепкими и жёсткими пальцами и отведёнными в сторону. Киришима смотрит на руки Бакуго и улыбается как-то понимающе и по-доброму. Он обводит большими пальцами шрамы, полученные то ли недавно, то ли давно, а потом кивает, будто давая разрешение на бездействие и сам тянется к осколкам.       У Киришимы из рук ничего не валится, но у него несколько другая проблема — на некоторых участках кожи всё ещё работает уплотнение, которое никак не получается «отключить». Оно просто есть и доставляет ощутимый дискомфорт, относительно всей остальной поверхности кожи. Ему даже немного больно, потому что так долго держать причуду активной ему пока что не по силам даже на таких маленьких участках кожи. Только вот он понимает, что Бакуго с его ладонями сейчас в разы тяжелее, а потому сжимает зубы покрепче и собирает осколки в урну, наскоро протирает пол.       Взглядами они больше не пересекаются — неловко. Бакуго стыдно за свою слабость, а Киришиме это чувство передаётся воздушно-капельным путём, а потому он сжимается, поджимает губы и пальцы на ногах, смотрит искоса, боясь поймать ответный взгляд и выдыхает медленно и через нос — чтобы слышно не было. Негласный ритуал. Чтоб его. Бакуго смотрит почти в открытую, встаёт, опускает взгляд, ждёт Киришиму и будто приказывает идти за собой. Нет, не приказывает — просит. Умоляет даже. «Пожалуйста, пойдём».       И они идут.       Киришима, морщась и прикусывая губы.       Бакуго, боясь споткнуться и не удержаться руками за любую опору.       Идут, мимо одноклассников, у которых свои проблемы после практики, идут, мимо их смеха и попыток сбежать от всех тягот и невзгод. Только куда можно убежать? Некуда. Некуда бежать… разве что за окно, утопая в сером мареве осеннего вечера, сквозящем из щели между створками окон. Только туда ни одному из них не хочется… хотя охладить пожар, нарастающий в груди, было бы неплохо.       Бакуго заходит в комнату, только вот не к себе — к Киришиме, осматривает небольшой беспорядок — большой тот уже не разводит, знает, что этим всех гостей спугнёт — садится на кровать, смотрит на друга, а тот только смущённо улыбается и тоже… тоже смотрит. У них почти одинаковые глаза, но у них настолько разное выражение, что они порой друг друга побаиваются. Когда с чужого лица на тебя смотрят твои глаза — неуютно. К этому долго пришлось привыкать.       Киришима опускает взгляд на запястья Бакуго, а тот без слов их ему протягивает, отворачиваясь, смотря на боксёрскую грушу, которая не была освещена ничем. Свет не горит. За окном догорает день.       Мягкие прикосновения к напряжённым ладоням, надавливания на пальцы, попытка расслабить мышцы… у Киришимы всё получается настолько естественно и хорошо, что Бакуго даже прикрывает глаза. Шершавые пальцы парня разминают его огрубевшие напряжённые руки, хрустят суставами, гнут в разные стороны, растирают между ними… Бакуго прикусывает губу — приятно. Киришима давно изучил его руки: знает, как их расслабить, нажимает точно туда, куда следует.       У Бакуго руки пахнут нитроглицерином и дымом, едким материалом перчаток и совсем немного мылом — он пытается их расслабить, намывая, да только редко это помогает. Киришима думает, что на него не смотрят, приближается лицом к грубым пальцам, вдыхает их едва уловимый запах и очень хочет коснуться их губами, да только боится — вдруг ударят в ответ?       Бакуго не ударит.       Он напрягается весь, понимая, что его ладони будто в раю, у него мурашки ползают по спине, стартуя у шеи и расползаясь всё ниже и ниже, скручиваясь в огненную спираль где-то в груди и паху. Ему хорошо, до его рук настолько бережно дотрагиваются, что он млеет, боясь это всё показать. Руки расслабляются, он будто не может ими двигать… хотя он и не хочет. Ему в кайф ощущать, как Киришима их разминает, иногда скользя пальцами чуть выше — по запястьям. Хочется, чтобы это никогда не кончалось.       Киришима забывает о своих проблемах, он забывает обо всём, он перебирает пальцы, будто чётки, оглаживает их, трогает каждый шрам от ожога, хочет каждый из них поцеловать. У него настоящий фетиш на руки Бакуго. Он срывается.       Лёгкое, едва ощутимое прикосновение губ к тыльной стороне правой ладони. Бакуго переводит уже привыкший к темноте взгляд на Киришиму, смотрит с недоумением, а тот, будто почувствовав это, точно так же целует и левую руку. И смотрит прямо в глаза.       У Киришимы на щеке уплотнённый участок кожи — у Бакуго ноющая нега в ладонях после массажа. У Киришимы негласное право и обязанность: притрагиваться к рукам Бакуго со всей возможной заботой — у Бакуго негласное правило: молчать о своих слабостях. У Киришимы энтузиазм — у Бакуго переживания. Киришима хочет помочь — Бакуго боится просить о помощи.       Нет, не боится — стесняется. Он не хочет, чтобы его считали «таким же, как все», таким же, у которого проблемы из-за причуды. Он должен быть лучше, ему надо быть выше этого… только руки раз за разом перестают слушаться, и только Киришима знает об этом. Только Киришима, труднодоступные участки кожи которого Бакуго обрабатывает специальным средством, чтобы та не сильно страдала. Только Киришима, которому разрешено помогать самому Бакуго… и который сам сделал себя обязанным это делать.       Он гладит грубую кожу ладоней, понимая, что ему до боли хочется переплести свои пальцы с пальцами Бакуго. Он снова целует костяшки, робко обводит их языком, прикусывает, Бакуго наверху коротко вдыхает, отворачивается и расслабляется. Наконец-то расслабляется, давая волю щемящему чувству нежности внутри.       Хорошо.       Он возвращает себе контроль над телом, напрягает кисти рук, обхватывает руками лицо Киришимы и снова смотрит ему в лицо. Ему так хочется выкрикнуть: «Хватит, пожалуйста, что ты со мной делаешь, дурак?!» — только слова встают поперёк горла. Киришима улыбается, будто зная, что его ни за что не оттолкнут.       Бакуго тянется к нему сам — наклоняется слегка, касается губами чужих губ, отдаляется и шумно выдыхает. Он явно сумасшедший. Руки подрагивают, но не от перенапряжения. Киришима тоже подрагивает… и явно не просто так.       Теперь уже ладони Киришимы обхватывают лицо Бакуго, он притирается к его носу своим и тоже мягко целует. Без языка. Они успеют зайти дальше. Сейчас важно только то, что они друг друга не отталкивают и практически даже не боятся.       В полумраке комнаты почти не видно лиц, но взгляды отчётливо заметны. Разные взгляды почти одних и тех же глаз, устремлённые друг на друга. Бакуго явно сошёл с ума, но его руки чувствуют себя прекрасно. Киришима явно свихнулся, но его губы будто горят огнём.       И тушит он их губами Бакуго.       Который, собственно, не очень-то против.