Повёлся

— Я дома, — кричит Попов из коридора. Выграновский сжимает сигарету в пальцах крепче, снимает телефон с блокировки, оставляя его на столе с открытой фоткой. — Зацени, какую приколюху прислали, — хмыкает он как-то наигранно и обратно поворачивается к окну. Арсений застывает в дверном проеме. Начало всему этому кладёт одна гребаная вечеринка от их лейбла. Выграновский ведь мог бы отказать и не тащить с собой Попова, что с таким рвением хотел с ним вместе пойти, а мог бы и вовсе сам не идти, сославшись на какую-нибудь хрень, и остаться дома со своим любимым мужчиной нежиться перед телевизором на диване. Однако они идут, идут вместе, и именно это становится спусковым крючком для дальнейшей цепочки событий. — Мой парень, Арсений, — представляя его знакомым, произносит Эд. Мысленно он каждый раз добавляет привычное «хуй осенний», и на первых двух словах намеренно такой особый упор делает, проговаривает с непонятной гордостью. И гордиться действительно есть чем: Арсений весь такой красивый, невероятно красивый, внеземной будто, весь такой его с бледными, виднеющимися под воротом прилегающей рубашки, метками. И улыбкой своей светит ярко-ярко, Эд всё насмотреться на него никак не может. Арсений - солнце. Он так о нем на самом деле постоянно думает, но вслух, естественно, не говорит. Эд вообще нечасто комплиментами-то раскидывается и даже на вечный вопрос Попова «Как я выгляжу?», абсолютно всегда традиционно отвечает: «Как мой парень». На комплимент смахивает едва ли, но довольны оба. Попов вежливо здоровается с каждым, с кем уже знаком, с ними же парой-тройкой слов перекидывается, увлеченно беседует, но вертится рядом с Эдом, под боком — так комфортней. Оценивающий чужой взгляд на Арсении Выграновский ловит первым. Тот и не замечает поначалу, почти всё его внимание сейчас только Эду и принадлежит. Ему совсем некогда следить за тем, кто там на него самого смотрит излишне долго, а кто вообще пялится в открытую. Незачем потому что, не до этого. Говорят, если любишь, то до других тебе дела вообще нет, попросту времени на них не остается. А Арсений Эда любит. Любит так, что дыхание порой спирает, дух захватывает и крышу сносит. Пусть и говорит об этом он ему нечасто. А Шастун не скрывает даже, палит в открытую, губы в ухмылке растягивает. Ну конечно. Одна эта мелочь Эда уже раздражает донельзя, но он сдерживается. Обнимает Арсения за талию крепче, по-хозяйски, к себе поближе, чтобы все видели — его. Эд, как бы это ни скрывал, собственник до мозга костей. — Да расслабься ты, — пихает его локтем Арсений, почувствовав напряжение, и легонько чмокает в щёку. Эд сдерживается, даже когда Шастун со своей фирменной улыбкой просит представить ему Попова лично. Он Антона на дух не переваривает, пусть и обоснованной причины тому всё никак не может найти. Между ними негласная борьба образовалась ещё с самого начала. Что-то вроде соперничества. У кого лучше, у кого больше, у кого круче. И Выграновскому меньше всего хочется втягивать сюда и Арсения. — Хороший вкус, — обращается он к Эду, хмыкает и тут же переключается на Попова: — А у тебя задница. Эд не успевает даже отреагировать. Арсений, ненадолго опешив от бестактности своего нового знакомого, высказывает ему все, что думает по этому поводу на повышенных тонах. Вот так вот сразу. Припоминает и правила хорошего тона, напоминает о, элементарно, вежливости и под конец вообще заявляет, что к себе такого отношения от «какого-то там зазнавшегося индюка» терпеть не будет, и, заметив, что расстояние между ними каким-то немыслимым образом сейчас самое минимальное, пальцем болюче тычет ему в грудь и, вскинув подбородок, делает пару шагов назад, к Эду. Ему Попов и слова в этот пламенный монолог вставить не даёт, но Выграновский и не особо пытается. Смотрит с ухмылкой, потому что такой Арсений — его самый любимый. Дерзкий, взрывной, смелый и наглый. Все равно что пороховая бочка. У них и отношения тоже такие, взрывные. Равносильны сёрфу на волнах, чуть что — не увернёшься — захлестнет, накроет сразу. Антон и сам поражается взрывной натуре Арсения, вслух. Его эта темпераментность цепляет не на шутку. И в конце своих слов добавляет, что им вдвоём крайне необходимо пересечься где-нибудь в более уединенной обстановке. Этим же вечером Арсению едва-едва удается оттащить Выграновского от Антона. Они друг друга матами кроют на чем свет стоит и безжалостно пиздят где-то за самим заведением, вдали от лишних глаз. У Антона удар вкупе с его ненаглядными железячками на пальцах тяжелый, Эд же бьёт как умеет и как во дворе учили, со всей дури, наотмашь. Если бы не Арсений, кому-нибудь из них двоих наверняка бы потребовалась скорая. — Эд! — хмурясь, прикрикивает Попов громче и вновь рывком дергает своего парня на себя. Выграновского сейчас только звук его голоса и отрезвляет. Он отстраняется с большой неохотой. Скалится на Антона, хочет ударить ещё раз, но вперед не подаётся, слушается — перед Поповым его личные демоны почти всегда по струнке и по стойке смирно, это даже отрицать не имеет смысла. Последний удар всё равно остается за ним. Попов его оттаскивает и загораживает, не позволяя и шагу вперед сделать, на Шастуна зло смотрит и зубы стискивает. — Ещё увидимся, — хмыкает Антон, напоследок вновь окидывая Арсения тем самым взглядом. Попов обрабатывает Эду ссадины холодной мазью и вместе с тем его журит. Тот головой согласно машет, дурак, мол, не спорю, кривится, потому что щиплет неприятно, и глуповато лыбится, когда Арсений на ушибленные места дует. Приятно. Этой же ночью, уже у них дома, Выграновский прямо с порога прижимает Арсения к стене, а после втрахивает его в кровать. Резко, быстро, грубо, в темпе. На всю комнату слышен только скрип кровати, стоны и шлепки от соприкосновения двух тел. Сжимает его бедра, отчего на них остаются красные отпечатки от ладоней, вбивается по самое основание и рычит что-то невнятное в шею. Потом темп сбавляет и двигается, как и в начале, плавно и нарочито медленно, неспешно, тягуче. С издёвкой усмехается, когда Арсений просит быстрее, и, резко толкаясь, попадает головкой по простате. У самого Попова от этого перед глазами темнеет, в ушах гул и по телу мелкая дрожь разрядами. — Эд, Эд, — сбивчиво, с придыханием и еле уловимой хрипотцой шепчет он. На большее его попросту не хватает. — Выграновский, сука! Арсений от стонов едва не срывает голос. Почти что теряет над собой контроль, хрипит, прогибается, подается бедрами навстречу, простынь под собой сминает, в кулак сжимает, скулит, резче и сильнее даже не просит, а умоляет, и голову назад откидывает, позволяя Выграновскому шею кусать и багровыми засосами метить. Эд каждую чувствительную точку на его теле знает, причем пользуется этим умело. Где-то придавит, где-то прикусит, зубами кожу оттянет, где-то пройдётся плавно языком. Ему самому в кайф наблюдать, как Арсению хорошо, как он его имя хрипло выстанывает, как шумно выдыхает, как за татуированные плечи, впиваясь ногтями, хватается и как в его руках выгибается, как отдаётся только ему целиком и полностью. Красиво. Он сам уже на пределе, дышит учащенно, жадно срывает с губ Арсения поцелуи и едва-едва не давится стонами. Потому что Попов невозможный. Невозможно красивый, невозможно тугой. Весь такой недосягаемый, но в тоже время только его. В последнее Эду даже сейчас, после года отношений, с трудом верится. Уже после он жмется к Арсению, ласково оглаживает его спину, грудь и зализывает каждый оставленный собой на теле укус. Делает он это с особой нежностью и каким-то немыслимым трепетом. Арсений всегда удивляется тому, как у Эда выходит мешать грубость и нежность в одном флаконе. Его от этого сочетания всегда выносит. Эд позволяет ему, как и всегда, уместить голову у него на груди. С волосами его играет, перебирает пальцами, бережно треплет, лохматит, пока Арсений подушечками пальцев мягко прорисовывает контуры каждой из его татуировок. Эд смотрит на него влюбленно, с такой теплотой, что в груди от этого даже щемит, и каждую мелочь в нём улавливает. И то, как Арсений дышит тяжело, отчего его грудь вздымается сильнее. И то, как после оргазма у него ресницы подрагивают. И то, как он мелко дрожит и во время поцелуев в шею дыхание буквально на секунду задерживает и после выдыхает рвано. Эд любит его по-особому. По-особому нежно, по-особому трепетно, чутко. Он хоть и пытается порывам чувств не поддаваться и образу соответствовать, но с Арсением не получается. Дальше всё случается исключительно спонтанно. Очередное мероприятие в каком-то дорогущем клубе, в роли ведущего — Попов. С Антоном там он пересекается совершенно случайно. Звезды, черт бы их побрал, так сложились. Шастуну такой ход событий играет только на руку. Арсения ведёт, как ни странно, уже после первого выпитого коктейля. И он думает, а не подмешали ли туда ещё чего-то такого, но эта мысль быстро вылетает из головы. Шастун своего привык добиваться любыми путями и кого вообще ебет, насколько они правильные, если в конечном итоге ты срываешь куш? Всё происходит само собой, даже не дома, не в номере какого-нибудь там отеля, а в машине, на заднем сиденье. Неправильно. Совсем не то, что с Эдом, но его отчего-то кроет. Арсений в душе не ебет, как до такого докатился. — Твоя улыбка — гребаная западня, — пьяно шепчет Шастун ему на ухо, затем прикусывает зубами и довольно ухмыляется, — я так легко попался. Это не признание в любви, не признание в чувствах, в чем-либо ещё. Это вообще ни разу не признание. Внезапный порыв чувств — ни о чем, но с ума, сука, сводит никогда, и Арсений смеется, запрокинув голову назад, позволяя оставлять на своей шее краткие поцелуи. Он сейчас вообще не думает. Всё происходящее — лишь момент, а что будет завтра, то будет завтра. Когда подобное повторяется ещё несколько раз, Попов понимает — заигрался. Меры не увидел, да и вообще начинать это всё не был должен. Он не ищет себе оправданий и старается прогнать вообще все мысли по этому поводу прочь из головы. С Антоном не хорошо, с ним охуенно хорошо, но окромя страсти его к нему больше ничего не тянет, не цепляет. Но с ним хорошо. А больше аргументов, наверное, и не нужно. Антону это всё надоедает очень даже быстро. Третий лишний присутствует всегда, и Выграновский, по мнению Шастуна, именно таковым в их с Арсением отношениях и является. Попов с ним рядом иногда засыпает, но на утро никогда не остаётся. Антона это неимоверно злит и бесит. Одной победы в качестве Попова становится катастрофически мало, а для полного триумфа ему только увидеть поражение Выграновского и не хватает. Всё, что он делает, это щелкает кнопкой на дорогом смартфоне, фотографируя, и нажимает «отправить» — совершает контрольный выстрел. На фото спящий Попов. Обнаженный, укрытый наполовину одеялом, растрепанный, с заметным укусом на плече и по виду затраханный. Арсений так и стоит в дверях их с Эдом квартиры, глазами растерянно хлопая, и слов не находит. То, что на фотке, ему и отсюда хорошо видно. — Я…Всё объясню? — у Попова в голосе дрожь и дыхание сбитое. — Тут и так все красноречивей некуда, не думаешь? — хмыкает Эд. Арсений согласно молчит. Выграновский теперь его к себе ближе чем на три шага вообще не подпускает. Арсений, в принципе, и не рвется. Только смотрит побитой собачонкой, когда его видит, затравленно и виновато-виновато, будто бы это ему изменили. Своё жалкое «прости», будто слова другие забыл, всё мямлит и оправдываться даже поначалу силится, но от этого всего ни ему самому, ни Эду легче почему-то не становится. Перепил, заигрался, объясняет Арсений, повёлся. Выграновскому извинения задаром не упали, ебаная жалость и тупые оправдания тем более. Он в ответ хрипло усмехается, отмахивается молча и курит. — На двух хуях не усидишь, — бросает с пренебрежением. И снова курит-курит-курит, вся кухня дымом провоняла, но Эд в стену бесцветным взглядом палит и вновь затягивается. Попов с ним рядом горечь каждой ебаной клеткой ощущает, сколько бы Эд из себя похуиста не строил. Она в воздухе витает и даже через стойкий аромат сигарет пробивается особенно отчетливо. Попова от этого чувства коробит, мурашки по спине бегут. Он знает Выграновского наизусть, вдоль и поперёк знает. Выучил за все время их отношений — Эда в таком состоянии трогать выходит себе дороже. Арсений всё равно в такие моменты его всегда обнимал. Тот и отталкивал, и возникать пытался, ругался, но со своей «участью» мирился и даже быстро, сам же жался ближе потом и носом тыкался куда-то Арсению в шею, совсем тихо и неразборчиво благодаря. Но сейчас для этого момент явно неподходящий. От самого Попова за километр разит сожалением. Он и рад бы что-нибудь предпринять, да нечего. Ему, если честно, от самого себя мерзко, тошно, почти что отвратно. Он знает, что проебался, знает, что сглупил, сильно сглупил, и свою вину перед Эдом полностью осознаёт. Выграновский собирает вещи и съезжает уже через два дня. Он не пиздострадает и самокопанием не занимается. Не шестнадцать, в конце концов, и уже давно. Справится, куда деваться? Его по Арсению если и ломает, то только первое время, когда в галерее по случайности натыкается на их совместные фотки. Оставшись один, руки в кровь он в бешеном припадке не сбивает и в квартире от злости тоже ничего не ломает и не крушит. Выграновский без него не задыхается и белугой не воет, незваную тоску в груди глушит и притупляет сигаретами. Попов ведь не ебаный кислород, чтоб без него вообще никак нельзя было. Можно, до знакомства ведь с ним как-то жил. И без него сможет, себе теперь это главное доказать. Но отсутствие рядом с собой Арсения все равно ощущается отчётливо. Дело совсем не в том, что трахаться не с кем и некого. Просто ночью одеяло никто не стаскивает, ноги свои на него во сне не скидывает, вторая половина кровати, что одиноко пустует, холодная, а утром никто телячьими нежностями не будит: не целует куда попало спросонья, не обнимает и завтраками не балует. Эд со всем этим давно уже свыкся. Он упрямо убеждает себя, что и без этого проживёт, отвыкнет. Всё ведь всегда только к лучшему. Хоть выспаться можно будет по-человечески. Разбитым себя Эд вроде как совсем не чувствует и Арсения не ненавидит. Только легкие херит — курит больше в разы, чем обычно, но это не так критично. Пьёт поначалу, но потом это дело забрасывает — не для того ранее с этим завязывал. Чуть позже ему даже удается пару строк набросать для новой песни, и это — уже неплохой знак. Если описывать его состояние, то «больно», наверное, будет слишком громким словом для этого. Ему скорее вообще никак. Раньше едва ли петарды внутри не бахали от одного звука родного, такого приевшегося имени, а сейчас ничего, пусто. Просто потому что чувства — чухня. Приходящая и уходящая чухня, просто пыль, не больше, чем прихоть организма — просто ебаный выплеск гормонов счастья, окситоциновый взрыв, так говорят, и он пытается себя в этом убедить. Ебаный эндорфин окрыляет, а потом, не предупреждая, кидает обратно прямо на асфальт и крылья о реальность режет. Выграновскому похуй (Эд серьёзно уверен, так и есть ), он болт кладет на ситуацию, на Арсения и на блядского, в том числе, Шастуна. Он не пытается узнать, где Арс сейчас и с кем — бессмысленная затея. Арсений ему не звонит и о себе напоминает только лайками в Инстаграме. Один раз, правда, не сдерживается. Печатает незамысловатое «как ты там?», поджимает губы, видя мгновенно появившееся «прочитано», и ждёт-ждёт-ждёт ответа, скоро реагирует на звук приходящих уведомлений, но его не следует. Сообщения-то приходят, много, но совсем не от Эда. Пара от Шастуна, еще несколько по работе. Попову горько, но знает — заслужил. Выграновский с трудом сдерживает, чтобы не ответить что-нибудь колкое, язвительное, и от греха подальше удаляет переписку. Меньше чем через два дня Попов порывается написать ему снова. Набирает банальное и очередное «прости меня», хочет предложить сначала начать, отвлекается на оклик Антона и через секунду набранное тут же стирает. Он думает, незачем. Написывать, навязываться лишний раз — только оскомину набивать, глаза мозолить. И, раз уж сложилось, может, так и было нужно? Ещё через неделю они встречаются в парке. Опять же, так звёзды сложились, случайно. Выграновский думает, что они, звёзды, все против него настроены. Складываются хуёво, уже который раз не в его пользу. Эд невольно тормозит, когда слышит знакомый голос, голову поворачивает. Арсений телефон к уху прижимает, бормочет что-то вроде «перезвоню», тут же сбрасывает, смотрит, встречается с Выграновским взглядами и замирает. У него внутри что-то зудит, навязчиво давит, лёгкие в тиски зажимает, нещадно колет в районе солнечного сплетения. У Выграновского слева екает первым. Держать дистанцию в такой момент — дорогого стоит, но он же не слабак. Держит. Эд только сейчас понимает, как сильно он по нему скучал. Сил больше нет. Истосковался. Это всё длится где-то с минуту, плюс-минус пара десятков секунд, до появления Шастуна. Попов натянуто улыбается, позволяет Антону себя приобнять, от поцелуя в щеку как бы случайно на автомате уворачивается, а сам на Эда не моргая смотрит, губы в тонкую линию поджимает и дышит с трудом. Удивительно, но Шастун будто бы не замечает. Ни состояния, ни самого Выграновского. Эд руки в кулаки стискивает до побелевших костяшек, во взгляде у Арсения снова немое сожаление, снова легко читаемое «прости». Его наживую изнутри выламывает от этого взгляда, едва в узел не вяжет, а он все стоит, молча смотрит, к своему месту будто бы припаянный. Он отворачивается первым, потому что это для него уже слишком. В горле ком стоит и давит-давит-давит, душит. И это чувство не вытравить, не выжечь, не задушить нельзя. Оно засело глубоко-глубоко под кожей и изнутри у него скребёт. У Выграновского руки чешутся Шастуну ебало набить, чтобы месиво вместо довольной, милой, как с картинки, всеми обожаемой мордашки. Потому что уж кто-кто, а Антон для Попова — недостойный. Арсений для него только трофей или что-то вроде. Антон его, как только наиграется, кинет, Выграновский знает, не единожды подобное наблюдал. Он себе, не кривя душой, признает: Арсения, кроме себя, ни с кем вообще рядом видеть не то что не может, не хочет попросту. На деле же бить Антона Эд не идёт, Попова с ним вместе взглядом не провожает. Он уходит. Мысленно просит себя, едва ли не молит, не обернуться, не остановиться, не подойти. А потом вновь былую терапию повторяет: курит-курит-курит, давится уже давно осточертевшим дымом, сигаретами глушит лавину эмоций, что из раза в раз накрывает, когда уж совсем хуёво.

Если это чувство просто выброс эндорфина, — скажи, почему так больно сильно?

Выграновский навряд ли вообще когда-нибудь поймёт в сердечных делах эту дурацкую закономерность.