Последний удар сердца

— Математика — параша, — фыркнула Марис, забрав выпавшую из хвостика прядь за ухо, и посмотрела на тетрадку. Тяжело вздохнула и взяла ручку в руку, взглянув на Сариэля. — Что, перегрелся? Или на тебя влияет математика? — Ты знаешь, как я обожаю математику. Мой любимый предмет, блять, — отозвался парень и равнодушно посмотрел на часы. — десять. пятнадцать, стоп. — Двадцать пять минут осталось, — отозвалась девушка. — И где его носит? — недовольно спросил юноша и скрестил руки на груди, морщась от громкого гула класса. Ему безумно не нравился шум, потому что сразу начинались головные боли. Марис закусила кончик ручки и захлопала глазами. Девушка думала над тем, как решить логарифмическое уравнение, которое оказалось не под силу ей, одной из лучших учениц класса. — А?! — Б. Где математик? Недовольно хмуря брови, Марис посмотрела на Сариэля в упор. В классе вдруг повисла гробовая тишина, когда она, как на зло, громко рявкнула на соседа по парте: — Я не знаю, где этот старый ублюдок! — Прямо позади вас, Марис. Девушка чуть не подпрыгнула, испуганно повернув голову, когда услышала знакомый голос учителя. Разводя руками в сторону и неловко улыбаясь, она вжалась в стул, чтобы не упасть с места. — А, мистер Брайан! — тихо обратилась, почёсывая затылок. —..я рада вас видеть! Педагог все еще стоял позади, как огромная скала, перед которой девушка чувствовала себя ничтожной песчинкой. В классе перешёптывались и тихо хихикали, отпускали едкие комментарии и колкие шутки в сторону красной от смущения Марис. — Самоубийца! — сказал парнишка в очках, сидящий за последней партой третьего ряда. — Два в четверти ей, — добавил сосед очкарика, потирая ладони и поглядывая на соседа. Все с волнением наблюдали за тем, как будет развиваться дальнейший диалог учителя и ученицы, которая так нелепо оплошала, кроме Сариэля. Парень равнодушно смотрел на часы, откинувшись на спинку деревянного стула, которой скрипел каждый раз, когда юноша нервно возился на месте. «Скука смертная. Курить хочу и.», — Сариэль прикрыл глаза, делая вид, что спит. У Марис нервно дергался глаз, а улыбка, натянутая до ушей, теперь напоминала оскал.  — Мистер Б-б-райан, я правда.. Мужчина склонился к ней. Девушка напугано смотрела, отстраняясь назад и пугаясь сильнее. «Убьёт меня! Съест! Зачем? Зачем я назвала его ублюдком, черт меня дернул!» — Он три минуты пилит её взглядом. — И чего добивается? — спросила миловидная блондинка, не отводя взгляд. — Измывается, — фыркнула другая, — что же еще! Дьявольская натура мистера Брайана так и просится наружу. Сариэль покачнулся на стуле. — Марис, — зевнул парень, — реши за меня домашку. Девушка покраснела сильнее и хотела завыть, находясь под пристальным взглядом педагога, словно под дулом пистолета. Как Сариэль может просить решить домашку сейчас — Марис не понимала, и поэтому готова была провалиться сквозь землю от стыда. Брайан только усмехнулся, и юноша открыл один глаз, невольно взглянув на педагога. — А, так вы ещё тут. Девушка закрыла лицо руками и часто задышала. — Представьте себе, Д"эсте, я все еще здесь. И я стою перед вами, класс, — громко проговорил он, держа голову высоко поднятой. Все присутствующие мигом переглянулись и поднялись со стульев, чтобы поздороваться с учителем. Марис вздрогнула, когда педагог положил ладонь на плечо и поднялась тоже. — Марис, не стоит беспокоиться. Будьте аккуратнее в следующий раз, — одарил он девушку улыбкой и бросил недовольный взгляд в сторону соседа. — Д"Эсте, повторюсь, я стою перед вами. Недовольно вздохнул, он скрестил руки на груди, непринужденно закинул ногу на ногу и сказал: — А я сижу. И что с того? Брайан прошел на свое место. Класс недовольно гудел, смотря на нерадивого ученика. — Вы задерживаете всех, Сариэль. Только Сариэль хотел что-то ответить, как получил удар в плечо от Марис, в глазах которой читалась ненависть. Кто еще, кроме Сариэля, мог вести себя как истинный хам? Юноша вообще был очень своеобразен. В свои 16 лет он вел себя непозволительно гордо. В классе его недолюбливали. Обзывали «педиком» из-за миловидного личика и постоянного отирания рядом с преподавателями. Ни для кого не было секретом, что Сариэль не брезгал мужчинами. Например, учителем экономики. Парень почти не учился, точнее, вся его учеба заключалась в подкупе учителей хорошим минетом. — Подождут. Марис помрачнела. Она прекрасно понимала, почему друг ведет себя как упрямый ребёнок и всегда относилась к его упрямству снисходительно. Однако сейчас, когда до пробных экзаменов оставалось всего ничего, девушка не могла больше сдерживаться. Замахнулась на него, чтобы ударить, но голос мужчины заставил остановиться. — Тогда, Д"Эсте, покажите своё домашнее задание. Юноша закатил глаза и поднялся с места, схватив тетрадку соседки. Через пару секунд она лежала на столе, а Сариэль молчал, пока Брайан пробегался по записям глазами. Закончив, учитель сделал недовольное лицо и сказал: — Пятый номер у доски, а тетрадь верни Марис. Пока Сариэль решал уравнение, выбивая из соседки подсказки, мужчина объяснял классу, как решать тригонометрические задачи. Через пятнадцать минут он снова посмотрел на доску. Пример был решен правильно, однако не без помощи Марис. Мужчина тяжело вздохнул. Когда парень сел обратно за парту, Брайан сказал: — Подойдите ко мне после урока, — перебирал он бумаги, поправляя очки в тонкой оправе. Ребята разошлись, когда прозвенел звонок. Сариэль взял портфель и уверенно встал с места, направляясь в сторону выхода. — Стой! — крикнула Марис. — Ты забыл, о чем просил мистер Брайан? Юноша в очередной раз закатил глаза и поплелся к математику, который проверял контрольные работы, подперев подбородок рукой. Увидев Сариэля, мужчина поправил очки. — Ну? — Переписывать контрольную после шестого урока. — Почему после шестого? Я занят сегодня. — Кто-то спрашивал, когда тебе удобно? Я сказал сегодня, значит, придешь сегодня. Слово учителя — закон.  — Что вы, закон, — огрызнулся юноша, теребя ткань вельветового свитера. Сказать, что он закипал от злости — ничего не сказать. Педагог явно нарушал его планы. — Мне он не писан. — Я выставлю двойку, а за семестр выведу два. Если бы вы были внимательны, Д’ Эсте, то заметили бы, что висите на волоске от неудовлетворительной оценки. « И почему меня должно это волновать? Всю жизнь вишу! Вытягивает меня только Марис, и ни в каких репетиторах я не нуждаюсь! Мне не до этого» Парень заметно разнервничался, с ненавистью посмотрел на преподавателя и сказал милым голосом: — Мистер Брайан, ну вы и с. — И без опозданий. * * * После шестого урока Сариэль был в моем кабинете. Я, как положено педагогу, уже подготовил вариант и тетрадь, которую он так и не завел за шесть месяцев. Как учитель я безумно негодовал, но не из-за его необязательности, а из-за начальства, которое требовало с нас, преподавателей, выполнения всех обязанностей. Не сказать, что я был в духе. Сегодняшний день мне уже подпортила выходка Марис и разговоры гадюшника-начальства- о нерадивом Сариэлее. Мальчик действительно был их звёздой в самом поганом смысле этого слова. Директор то и дело старался задеть достоинство ученика, что было не просто непедагогично, а мерзко. Более гнилого коллектива я не встречал, в чем снова убеждался каждый раз, когда учителя, как мухи на говно, слетались в кабинет к завучу и вливались с таким ненасытным видом в обсуждение учеников, что их глаза сияли от радости. Не знаю, насколько подло я поступал, когда не вступал в спор с ними, а молча проходил мимо за бумагами. Эти бесконечные отчеты не давали покоя, казалось, только мне. Учителя выглядели настолько завороженными, как церковные фанатики в день службы. Ругать себя за безучастность я не смел. Слишком много дел висело на мне, простом учителе математики. Может, будь я ближе к ним, то втянулся в этот безумный гул и поспорил. Тогда меня бы выгнали на следующий день, что, несомненно, усложнило бы поиск будущей работы. Во всяком случае, не все коллеги вызывали во мне чувство отвращения и презрения. В своей безучастности я был не одинок. Барьер держал также и Феликс — преподаватель экономики, статный тип и предмет воздыхания древнегреческих скульпторов. Смотря на него, на себя, на мистера Сэма, я все чаще приходил к выводу, что люди, работающие с числами, продали душу математике. Нас не волновало ничего, кроме математических областей жизни. Ничего в нашей душе не вздрагивало, когда человека сбивала машина или поезд; и ничего не шевелилось внутри, когда в нас влюблялись, а, признаюсь, это случалось часто. История Сариэля, его бесконечные пропуски также меня не беспокоили. Да и почему они должны беспокоить, если ученик доучился почти до 11 класса? Я этого не понимал. Не понимал, что так заботило других педагогов, огорчало, что заставляло их капать на мозги друг другу. Впрочем, я снова стал проверять тетради и работать в привычном темпе. Сариэль спокойно сел за парту, что не могло не удивить. От него я не ожидал покладистого поведения. Никогда. Подняв взгляд на своего ученика, я заметил, что тот мирно засыпает. Снова, как утром. Я встал и положил тетрадь и карточку с примерами. Он одарил равнодушным взглядом сначала меня, а потом контрольную. Его лицо не выражало заинтересованности или гнева. Оно было слишком равнодушным и оттого, видимо, на секунду показалось мне привлекательным. Громко и протяжно зазвенел звонок, и мы оба знали, что это означает. Но, с несвойственной для меня заботой, я спокойно сказал: — У тебя 45 минут. Вздохнув и закатив глаза, Сариэль одарил меня взглядом, полным недовольства. Этого я ожидал и, признаюсь, с нетерпением ждал. Никто так не веселил, как этот причудливый ребёнок. Я сел обратно, взявшись за тетради учеников средней школы. Время медленно шло. Искоса кидал мимолетные взгляды в сторону парня и с каждой минутой удивлялся все больше. Я ожидал увидеть хотя бы какие-нибудь потуги на его черновике, но лист был пуст. Совершенно. Задумался на миг, а потом снова принялся зачёркивать красным неверные ответы, исправляя и дописывая решение к ним. Неужели дело во мне? Я плохой педагог или он глупый ребенок? Отгоняя мысли прочь, напомнил себе золотое правило любого учителя — не бывает глупых учеников, есть незаинтересованные. Кудрявый был одним из таких. Признаюсь, этот парнишка считался трудным ребенком и учеником. В нём не было ничего посредственного, обычного, каждодневного или примитивного, свойственного юношам его возраста. То ли от гордости, то ли от скрытности он вел себя надменно и смотрел с высока на сверстников и учителей, мог с легкостью оскорбить или произнести твердое «нет» там, где можно ответить согласием. Непреодолимое упрямство сочеталось с живостью ума, открывая парню множество возможностей. Учиться на отлично, к примеру. И я действительно недоумевал, когда тот отказывался пользоваться природными способностями себе во благо. Долгие и сложные мысли, которое сменяли друг другу со скоростью света, были прерваны очередным звонком. Я удивился своей задумчивости и резко встряхнул головой, ловя взгляд ученика — снова равнодушный и холодной до ужаса. — Решил? — спросил я. — Нет, — последовал ответ. Это звучное «нет» продолжало раздаваться в моей голове. Но, собственно, чему я удивляюсь? Лист до сих лежал нетронутым на самом краю парты в двух метрах от меня. — Почему? — Потому что я ничего не знаю, мистер Брайан. Мы замолчали. За стенкой слышались адские крики и обзывательства, недовольный тон учителя истории, проходящего мимо моего кабинета каждый день после седьмого урока, и милое воркование милых одиннадцатиклассниц о том, что мой предмет — их любимый. Совру, если скажу, что падок на лесть, тем более дешёвую. Слишком стар я, чтобы клевать на столь неумелые манипуляции. Да и дело было далеко не в этом. Сейчас я, спокойно смотрящий на Сариэля, который мирно грыз ручку и пилил светло-фиолетовыми глазками, пытаясь проделать дыру в моем лице, думал над тем, как выпутаться из сложившейся ситуации. Из моего рта едва не вылетело ядовитое высказывание. Забавно знать, что сейчас вся власть была сосредоточена в моих руках, однако, почему-то я был не уверен в этом из-за нашего молчания, ведь пилили взглядом меня, а не наоборот. Что ожидал юноша? Того, чтобы я первым заговорил с ним? Или предложил, как многим другим ученицам и ученикам, индивидуальные занятия? Такая перспектива слишком угнетала меня, потому что время, отведённое на репетиторскую деятельность, было полностью забито. И дело вовсе не в моем нежелании. На секунду даже допустил мысль, что могу заняться им, а потом спросил себя: зачем? У него достаточно знаний, чтобы сдать экзамены и получить аттестат, а об остальном Сариэль позаботится сам. И смысла подтягивать юношу я не видел. К тому же, мне предстояла давно обещанная поездка в Тель-Авив вместе с моим классом. Стоило представить, как я снова пройдусь по бетонной плитке церкви Апостола Петра, а потом медленно волоча ноги под неугомонный гул подростков-путешественников и двигаясь, как гид, в уже знакомую сторону, пересеку порог музея Диаспоры и начну вспоминать свою трогательную юность. И только добрая улыбка наведет ребят на мысль, что я тут уже был, причем неоднократно. Почему-то я был уверен, что воспоминания захватят меня полностью. Слишком хорошо зная себя, предвкушал поездку, так что почти не думал о работе. Сейчас же надеялся только на одно: быстрее оставить его в покое и, соответственно, себя. Однако надежда моя испарилась, как лужа после проливного дождя на солнце. Он нашел смелость, чтобы обратиться: — Знаете, я готов брать у вас уроки. Не знаю, что мною стало двигать, но я непременно согласился вопреки всем своим выводам. Звонкий мальчишеский голос показался слишком убедительным. или это я был слишком бесхребетным, чтобы сказать нет? Он медленно встал со стула и мгновенно подлетел, наблюдая за реакцией. В его глазах я увидел азарт. Сариэль непременно ждал моего «да» и, более того, был твердо уверен, что я не смогу отказать. Дьявольский ребенок! — В шесть у меня. Адрес знаешь? Юноша задумался. Значит, не знал. Взяв маленький листочек, я услужливо написал свой адрес аккуратным почерком и протянул бумажку. Сариэль улыбнулся и, прежде чем уйти, задал мне нетактичный вопрос, вовсе не по теме: — А вы женаты? У меня возникло такое чувство, словно этот малый издевается надо мной, проверяет на прочность, как проверяют старый деревянный мост. Захотелось возмутиться, пристыдить. Но видел бы кто это довольное и хитрое лицо, которое вмиг ожило! — Иди домой, Д"Эсте. И не опаздывай, иначе твое место займет Линда. — Не займет. Вы не сможете отказать мне, мистер Брайан. Уже не смогли. Разве какая-то Линда очаровательнее меня? Вопрос заставил меня снова задуматься. Я был в нескольких шагах от ненависти к моему ученику. Он же засмеялся и ушел. На секунду показалось, что Сариэль снова улыбнулся, но не иронично, а с какими-то теплом, словно ребенок, который нашел потерянную игрушку. Собрав отчеты и погрузив их в сумку, я покинул кабинет. Что я чувствовал сейчас? Я чувствовал себя человеком, которого сначала облили холодной водой, а потом насильно засунули в сауну. Или как человек, которого прилюдно раздели и запечатлели на фото. Почему мысли теперь имели только одну направленность? Видимо, Сариэль сделал то, что не удавалось почти никому — вывел меня на эмоции. *** Эмоции просуществовали каких-то два с половиной часа — то ничтожное время, которое я мог потратить на себя. Но его приезд изменил все. Дело было, как и договорились, ровно в шесть. Раздался отчетливый стук в дверь, и я незамедлительно открыл, увидев перед собой его — в белом топе с неприличной надписью и клетчатых штанах. Плиточки чередовались одна за другой чёрного и кофейного цвета. Также я приметил очки, которые оказались явной обманкой и просто красивым аксессуаром. Мой ученик скинул портфель на пол, словно это было для него привычным жестом. Сказать честно, он заставил меня улыбнуться и в какой-то степени умилиться. Я молча наблюдал за тем, как он достал учебник-увидел этот атрибут Сариэля второй раз за год, как и толстую тетрадь для записей-, новенькую тетрадку на 96 листов, которой явно хотел показать, что станет моим частым гостем. Но всему этому я не предал нужного значения. У меня и в мыслях не было, чем для нас могло обернуться обыкновенное дополнительное занятие. — Ну что, — сел я рядом, — говори, что тебе непонятно? Он склонил голову, а потом улыбнулся. — Все. — Неужели всё настолько запущено? — Мистер Брайан, я не учу точные науки с 9-го класса. Геометрию потерял ещё в первом семестре, а физику забыл получить в библиотеке, поэтому она перепала другим. — Тогда начнем с логарифмов. Убирай учебник. Похвально, конечно, что ты всё-таки принес его, но он не пригодится. Юноша кинул его в портфель и спокойно посмотрел на меня. — Ты же слушал, что я объясняю на уроках, Сариэль? — Я внимательно слушал вас каждый урок, но ничего не понимал. Эти слова навели меня на подозрения. Мне показалось, что своим ответом он унизил моё учительское достоинство, принизил профессионализм, наработанный годами. Я занервничал, потому что всегда искал подход к ученикам и, признаюсь, находил, если не мгновенно, то спустя какое-то время. С ним же все обстояло сложнее. Сколько бы попыток не предпринимал, сколько бы методик не использовал, сколько бы не одергивал нерадивого ученика и не делал ему замечания — все было тщетно. Это не могло не нервировать. Признаюсь, в какой-то момент я сдался, но сейчас твердо решил разъяснять Сариэлю настолько просто, насколько это возможно, ведь ни в логарифмах, ни в тригонометрии, ни в производных не было ничего, что бы не осилил его юный мозг. Взяв замызганную тетрадь в руки, я начал работать с колоссальной самоотдачей, объясняя каждый термин, каждый «проблемный» момент. На мгновение мне показалось, что раздул из мухи слона, однако вскоре убедился в правоте своих ранних подозрений. Ученик совсем не слушал, хотя пытался, и это я заметил мгновенно, как и то, что Сариэль смотрел не в тетрадь, а пристально рассматривал меня. Может, мы неудачно расположились? Может быть, ему стоило сесть ближе? Невольно взглянув на часы, я отметил, что мы занимаемся около часа, и удивился. Время пролетело слишком незаметно. — Сариэль, — я потянулся, чтобы расправить затекшую спину и плечи, — смотреть нужно не сюда, — указательным пальцем показал на свое лицо, — а вот сюда, — а потом на записи. Парня словно прошибло током после моих слов, и он, хоть и робко, но кивнул, продолжая рассматривать меня, словно картину из музея современных искусств — долго, мучительно пытаясь понять для себя какой-то скрытый смысл. Недаром я сравнил его с посетителем музея именно современных искусств. Нигде, ни в каком другом месте человек так не недоумевает, как там. Себя, конечно, на месте картины слишком трудно ощущать, особенно если не любишь повышенное внимание. Мой ученик, заметив ответный взгляд, принял попытку натянуть маску равнодушия на своё лицо, и, конечно же, тщетно. В комнате господствовала удушливая жара. Окна, которые были приоткрыты постоянно, не спасали. Квартира располагалась неудачно, оттого жарко было не только зимой, но и летом, весной, осенью, из-за этого приходилось регулярно менять одежду на более лёгкую, чтобы не вонять как свинья. Но сегодня, как на зло, я совершенно забыл переодеться, будучи погруженным в свои размышления. — Если позволишь, я отойду переодеться. — Ох, что вы, зачем отходить, — улыбнулся он, — переодевайтесь прямо здесь. — Это непедагогично. — Вы думаете, — руки этого проказника потянулись к пачке моих сигарет. Он закурил и затянулся, приняв излюбленную позу — закинул ногу на ногу. — Я не видел обнаженных мужчин? И без одежды вам явно будет лучше. У вас красивое тело, подтянутое. Свитера — не ваш формат. — Не говори как эксперт мужского тела. Юн ещё. Мой ученик звонко засмеялся и кокетливо посмотрел на меня. Я попытался его смутить, но оказался смущенным сам. — Почему «как»? Я действительно эксперт, — смело заявил Сариэль. — Вот оно что, тогда аккуратнее со своими симпатиями. — К вам что ли? — насмешливо спросил он. — Ну что вы, мистер Брайан. Вы совершенно не мой типаж. То ли дело ваш коллега Феликс. В него невозможно не влюбиться. Милое личико парня озарилось. Впервые мне довелось увидеть его настолько счастливым. Сняв свой черный свитер, я надел белую футболку и сел обратно. — Я знаю, Сариэль, потому что общаюсь с мистером Феликсом каждый день, — теперь настала моя очередь курить. Потакать своим привычкам, конечно, вредно, как и привычкам других людей, но в этот раз было простительно. — И что же он рассказывал про меня? — склонил он голову, держа двумя пальцами тлеющую сигарету. — Ты сам прекрасно знаешь. Парень хихикнул. — Может быть и знаю, но хочу услышать это от вас. Вы с ним в похожем положении. Оба холодные, как каменные статуи, сдержанные до ужаса и непозволительно красивые. До сегодняшнего дня я думал, что вы правда не способны ни на какое проявление чувств. Я изогнул бровь и стряхнул пепел. — Хорошего ты обо мне мнения. — Лучше, чем вы думаете. А что это, французская литература на полках? Гюстав Флобер? Наблюдательностью Сариэля поражала меня сильнее с каждой минутой, особенно касаемо господина Феликса и книг. — Да, как и Франсуа Рабле, Монтескье, Фредерик Стендаль. — И вы верите в теорию «точного слова»? — поднял брови мой ученик и дотронулся пальцем до «Мадам Бовари». — Отчасти. Почему не верить?! Точность — лучшее качество любого автора. Точность линий художника, точность слова писателей и поэтов. Даже математика построена на точности. — И вы верите, что точность существует? Она относительна, как и все в этом мире. Согласитесь, я даже приведу вам пример. С утра вы готовы были разорвать меня на части, а сейчас вовлечены в беседу. — Это не значит, что я не хочу разорвать тебя на части. Мое желание лишь чуточку притупилось, но никуда не делось. — Но, — Сариэль невзначай закусил губу и подвинул стул ближе, — что точно для одного, то совершенно не понимается и не постигается другим. Вам нравится Флобер, я же не смогу прочесть ни одной его страницы даже под дулом пистолета. Или же «поцелуй» Пикассо украдет ваше сердце, а меня потянет блевать прямо на месте. Его линии точны, но что толку, если тебе не нравится? — парень слегка приоткрыл рот в ожидании моего ответа. — Чем тебе «Поцелуй» не угодил? — Понимаете, я любитель чего-то более конкретного. Чарльза Демута, например. Вы говорите по-французски? Вместо своего привычного, сухого «да» или равнодушного кивка головой, который можно расценивать неоднозначно, я незамедлительно дал свой ответ на французском. Несколько лет назад моя семья имела собственную виллу в пригороде Марселя, где я проводил большую часть своего времени, общаясь со француженками и играя в карты на деньги. Склонность к языкам помогла овладеть им в совершенстве, что даже самый привередливый француз не догадается о моем американском происхождении. — l'élève doit maîtriser mon sujet. Мой дорогой ученик присел рядом, касаясь невзначай ноги туфлей. — chaque élève a sa propre approche, — ответил он без акцента. Я снова удивился этому мальчику, но уже без лишнего фанатизма. — А еще меня мучает один вопрос..чем от вас так пахнет? Что за парфюм, мистер Брайан? — Bleu de CHANEL, — проговорил я, перелистывая страницу. — Да, очень мне нравится, — прищурился Сариэль и ответил своим мыслям, положив ладонь на мою коленку, нежно погладил темно-синюю ткань. Наша совместная игра нравилась мне все больше и больше.  — Не могли бы что-нибудь еще по-французски сказать? Красиво звучит так. Посмотрев на ладонь с изящными пальцами, я усмехнулся.Он в открытую флиртовал, демонстрируя мнимое превосходство.Никто и никогда не заставлял меня, Брайана, играть по своим правилам, и, конечно же, не заставит. Ход был теперь за мной. Если бы высшие силы знали, какой азарт и интерес двигал моим воспаленным мозгом, какую власть я ощущал, когда чувствовал ладонь своего ученика на коленке, какое желание подчинить юношу зарождалось внутри. — Молодой человек, убери руку, я твой педагог, — посмотрел теперь уже грозно. — la connaissance des Mathématiques conduit à l'illumination et développe le cerveau. — Педагог, — согласился юноша, навострив ушки и вслушавшись в речь на французском, — красиво. А еще в тему, — улыбнулся он, с легким флиртом, наклонившись к уху, — les meilleures mathématiques sont absorbées par le toucher. le langage corporel est le plus honnête. Наблюдая с неистовым удовольствием за этим представлением, я незамедлительно ответил: «mais je ne peux pas toucher ton cerveau, chérie». Вероятно, оказавшись слишком грубым и категоричным в своём высказывании, смутил Сариэля, так что тот поджал губки и уже недовольно зыркнул, со знакомой неприязнью и обидой. Признаюсь, я снова недооценил его и поспешил с выводами. Вместо неловкого молчания, тихих и ненавистным взглядов в мою сторону, Сариэль использовал одну из данных ему природой возможностей — терпение, которого оказалось в несколько десятков раз больше, чем я смел предполагать. «le cerveau est une zone érogène. essayez de le toucher différemmen». Я искренне улыбнулся, еле сдерживая свой смех. Никто бы, определенно, не догадался, что настолько смешило и забавляло меня во всей этой игре. Даже самый опытный психолог имел бы сомнения, оттого запутываясь еще больше. В течение следующих двадцати минут я принял решение путать Сариэля, пресекая любые заигрывания в шутливой форме и переключая внимание парня на логарифмические уравнения. И, представьте себе, как я гордился, понимая, что он еще не просек большую часть правил, по которым мы стали играли. В целях профилактики давал лёгкие подзатыльники, которые сбивали с толку сильнее. Теперь в его глазах читалось искренне недоумение, чего, собственно, я и добивался. В отличие от многих других учителей, мне приходилось брать на себя всегда чуточку больше, нежели нужно, хотя бы за тем, чтобы получить удовольствие. Каждый ученик и ученица мне давали то, чего я так хотел, несмотря на собственные потребности. Со стороны это выглядело крайне невинно и, главное, педагогично. Для меня всегда важно сохранить лицо. — J'essaye, chérie, montre la miséricorde! — засмеялся Сариэль, — за этот день вы отвесили мне только подзатыльник! Я говорил не про такие прикосновения, — хихикал мой дорогой ученик. Что же, после такого заявления мне ни осталось ничего, кроме как предложить выпить чай. Время обязывало. Согласился мгновенно, добавив: «С собой конфеты. Хотите?» Разумеется, никакие конфеты не могли приглушить моего азарта и голода, от которого приятно сводило внизу живота. Знал бы ты, дорогой ученик, какие замечательные сладости бывают помимо конфет. Вскоре я принес нам чай, разлив жидкость по глубоким бокалам. Из одного пил каждое утро, из другого — почти никогда. То ли интуитивно, то ли совершенно нечаянно Сариэль сразу же перехватил тот, принадлежащий мне. — Меня могут за это уволить, — я снова усмехнулся, сделав несколько глотков, — но не уволят. — Потому что никто не узнает! Он улыбнулся мне и неохотно отпил несколько глотков, зато с огромным любопытством склонил голову в сторону и разглядел темно-каштановую бороду. Признаюсь, своей растительности на лице моментами стыдился по одной простой причине — выглядел старше и строже, чем есть. Может быть, тот результат, которого так упорно стараются достичь многие мужчины мира, отращивая бороду, не был настолько отвратительным, каким казался мне. Я откинул голову и закатил глаза, вставая снова на «старт» игры. Впрочем, и он не растерялся и сразу же отреагировал нежным прикосновением ладошки к заросшей щеке. — Парфюмом. И табаком, — снова мечтательно проговорил какие-то заметки, сделанные невзначай. — Верно, но про курение — это большая тайна, честно сказал я и отстранился. Дальше мы перешли к контрольной, разбор которой занят от силы десять минут. Не выдержав обилия математической информации, Сариэль потер виски и тяжело вздохнул. — Завтра перепишешь. — Как скажете, — усмехнулся ученик, накидывая большую джинсовую куртку на хрупкие плечи. Через несколько секунд предложил покурить, чтобы развеять мальчика и отдохнуть самому, в очередной раз нарушая нормы педагогической деятельности. Медленно и робко вышел за мной на балкон, достал пачку толстого «PARLAMENTa», облокотился на непрочные перила, а после взглянул на луну, которая, как маяк в море, светила своим светом прямо на нас. Было тепло и холодно одновременно. — А вы почему преподавателем пошли? — Я очень люблю свой предмет, — вопрос оказался очень кстати, — объяснять ученикам сложное простым языком. Конечно, моя профессия вечная, но настолько неблагодарная, что не разочаровываются единицы... — И вы один из них? — захлопал глазами он. — Однако же, — раздраженно продолжил, будучи прерванным, — у неё достаточно плюсов. Хоть я и постоянно нарушаю педагогические правила. Эти скучные правила я действительно нарушал постоянно. Даже помню, откуда взялась эта ужасная привычка. С самого раннего детства, когда ребенок только начинает осознавать действительность, изучать все, что попадается на его пути, и сметать также быстро. Моя мать-ныне покойная- любила умиляться детскими шалостями, подчеркивать их значимость в моем формировании. О том, как я игнорировал её громкие «стой! Не выходи со двора, Брай!» узнавали все, стоило подвернуться удобному случаю. Не знаю, насколько верно поступала матушка, когда рассказывала об этом каждому встречному, но уже тогда я получил одобрение с её стороны. Ничего зазорного в том, чтобы никого не слушать, поступать вопреки всем возможным правилам, я не видел и в юности. Первую свою любовь- Лидию- я подкупил машиной, угнанной у старика Чарли, жившего через три дома от нас. Знали бы вы каково было удивление Лидии, когда она узнала, что машина оказалась угнанной. Ужас и страх смешались с чувством симпатии и дикого физического влечения ко мне, отчего я чувствовал, как та сдерживает свое желание врезать. Впрочем, ожидал всего. Всегда был наготове, да только её это очаровало ещё больше. Тогда-то мне стало ясно — правила нужно нарушать, если ты хочешь повернуть ситуацию в свою пользу. На последних курсах университета я уже преподавал в школе. Первые три месяца показались мне интересными, а потом мною завладела непреодолимая скука. Мне доверили одиннадцатый класс — первый в педагогической практике. На красивого, молодого парня, разумеется, слетались ученицы. По всем правилам я не имел возможности заигрывать с ними свободно, демонстрируя силу обаяния во всей красе. Однако же под конец учебного года, не сдержавшись, снова нарушил и переспал с привлекательной длинноногой Мэри. Впрочем, девушка клялась, что сделает все, чтобы уволить меня, если я не останусь с ней. Но ничего, кроме смешка, Мэри не добилась угрозами. Из воды я вышел сухой, причем получив новый опыт. С тех пор прошло слишком много времени, однако я до сих пор практиковался и спал со своими ученицами, которые мгновенно очаровывались физической красотой и обаянием. Сейчас же могу с уверенностью сказать, что мне ничего не будет и за последующие шалости. Слишком хорошо знал коллектив, слишком много грешков было за директором, Феликсом, Сэмом и мной. Нас покрывали. Мы покрывали и продолжим это делать. Заметив, что мой мальчик докурил и стал откровенно скучать, подмерзать и ерзать на месте, я выкинул недокуренную сигарету. Мы прошли внутрь и сели на диван. — Интересно, какой вы, как мужчина? — спросил он, словно поймав ход моих мыслей. Прищурился, коснулся подушечками пальцев тонкой кожи и прикоснулся к шее, вдыхая запах табака и парфюма. — Оправдываете девичьи надежды? Сариэль находился так близко, что в нос невольно ударил запах дорогих женских духов. Кажется, мне удалось распознать нотки гибискуса. — Мальчик, что с тобой? С утра ты язвил, хамил и игнорировал меня, а сейчас подобрался так близко, как не позволялось ещё никому. — А здесь своя логика, математическая не работает, понимаете, — лукаво улыбнулся совсем юный парень, которому вот-вот должно было исполниться шестнадцать, — tout ne peut pas être connu avec l'esprit, — мурлыкнул он, целуя кожу горячим и ласковым поцелуем. Сказать, что я таял, — ничего не сказать, однако было кое-что, что не давало мне покоя. — Сариэль, зачем? — Мистер Брайан, неужели вы задаете этот вопрос девочкам, которых водите к себе домой? — изогнул бровь юноша, кладя теплые ладони на мои плечи. — Я их вожу с другой целью. Снова отстранившись, я встал с места и подошел к полке с книгами. Поймав момент, он скинул курточку и предстал передо мной в топе с вызывающей надписью. Довольно тощий и при этом излучающий какую-то особенную сексуальность, он вновь подошел ко мне. — А вы лучше как педагог или как мужчина? Когда взглянул на него, мои мысли смешались, стали похожи на кашу. По телу пробежали легкие мурашки. Щечки Сариэля налились румянцем. Он потянул за край майки и неловко отвел взгляд. Наверное, только я до конца понимал, чем закончится всё это, если вовремя не остановиться. — Видел ли ты время, ученик? — Восемь вечера. Успею вернуться домой до прихода родителей. — Я подброшу тебя. Рванув в прихожую и сняв пальто с крючка, я взял ключи от машины и карту. Мальчику ничего не осталось, кроме как последовать за мной, схватив портфель. Мы сели в машину и не проронили ни слова до самого конца. С его стороны чувствовалось недовольство и легкое разочарование, с моей — мнимое равнодушие, граничащее с безумием. Снова задумался, однако ненадолго. Лаконичное «остановите здесь, мне нужно выйти» сразу же вернули меня с небес на землю. Я затормозил, высадил его и, как истинный преподаватель, сказал: — Послезавтра в шесть дополнительные. В ответ последовал смешок и еще кое-что — он подмигнул. Побрёл по заснеженной улице, когда машина тронулась. Прибыв домой ровно в десять, мигом залетел в свою квартирку, скинув с себя зимнее пальто и майку, оставаясь в максимально комфортном состоянии. Вибрация телефона раздавалась где-то в гостиной, пока я откупоривал бутылку вина штопором. С бокалом вина в руке вернулся на диван, где несколько часов назад чуть не попал в капкан соблазна и похоти. Взгляд непроизвольно упал на тетрадь, которую Сариэль оставил на столе. Я отпил вино и взял её, перелистывая страницы, просматривая записи по привычке. Я знал, что он теперь обязательно вернется сюда. За тетрадью. Ко мне.