Красные тюльпаны.

      Внутри что-то с глухим хрустом подорвалось и гулко разбилось вдребезги.              Джебом смотрит на него со своей, черт его подери, очаровательной улыбкой и совсем по-дружески ерошит волосы на затылке. А Ёндже так голоден до его прикосновений, сам подставляет голову под широкую ладонь и грустно, измученно улыбается.              Ёндже кажется, что он сходит с ума, пытается стереть из головы, вырвать из сознания его образ, но всё равно чувствует призрачное тепло прикосновений, видит перед собой глаза с мягким прищуром.              Чхве чувствует, как Джебом сжимает его ладонь до боли сильно, тащит на улицу и смотрит потом куда-то высоко в небо. «Красиво?» - тихий хриплый голос пробирает до мурашек, на месте чужой руки теперь лишь холодный, колючий воздух. Он слишком поздно кивает в ответ.              Джебом как болезнь, которая душит, стягивает внутренности в тугой узел, сжирает изнутри, оставляя наедине с бесконечной болью. Им – самая сладкая мука, тяжелый наркотик, а Чхве – мазохист и отпетый наркоман.              В комнате душно настолько, что легкие начинает болезненно жечь. Цветы на подоконнике, мёртвые и отвратительно-коричневые, забыли вкус воды. Ёндже сидит на пыльном стуле, упираясь затылком в бетонную стену. В комнате кроме растений и этого старого скрипучего стула ничего нет – пусто и даже как-то заброшенно. На полу красивыми пятнами лежат солнечные лучи, пыль не спеша кружится в воздухе. Смертельно пахнет сигаретами. Дешевыми сигаретами из супермаркета, которые скорее вызывают отвращение к курению нежели привыкание. Ёндже сидит так каждый вечер – один в пустой комнате с мёртвыми, когда-то красными тюльпанами. Цветы принес сюда Джебом. Ворвался, освещая все в радиусе километра своей улыбкой, и всунул ему в руки горшок с маленькими проростками. Просил позвать, когда он наконец-то зацветет.                     Стук в дверь. До невероятного тихий, но в тяжёлой тишине квартиры невозможно не услышать. Чхве вяло поднялся со стула и пошел в направлении входной двери, вздымая за собой клубы пыли с пола. Ноги болят, идти становится трудно – сказывается отсутствие приемов пищи на протяжении, наверно, недели. В дверь уже откровенно ломятся, оглушающий грохот заполняет квартиру. Ручка наклоняется, дверь медленно распахивается, а за ней Джебом. Потрёпанный, волосы в разные стороны, а на губах злой оскал.              - Сукин ты сын, Ёндже.              Последний лишь улыбается тягуче-грустно и смотрит в пол.              - На себя посмотри.              Ёндже не зол. Он, блять, в ярости. «Уйди. Хватит.» бегущей строкой проносится перед глазами, и к лицу Има так и тянется кулак. У Чхве челюсть сжимается до боли, но в животе предательски взлетают бабочки. Ёндже кажется, что его вот-вот стошнит.              Между ними тишина, которую можно, наверное, ножом разрезать, подать на блюде, приговаривая «кушайте, не обляпайтесь». Младшему смешно.              - Ёндже, ради всего святого, я…              - Тебе бы о святом говорить, Им Джебом.              У того глаза совсем щенячьи, предательски слезятся.              - Ты можешь хотя бы выслушать? – Джебом всплескивает руками и отчаянно кривит лицо. Чхве лишь неохотно кивает, но внутрь не пускает: для него это слишком.              - Я… Я не знаю, почему тогда среагировал так на твои слова. Я правда думал, что это злая шутка, - тут он вздыхает совсем горько. – Мне ведь никогда не говорили такого, Ёндже, ты понимаешь? Никогда.              У Чхве перед глазами тот холл с белыми, практически больничными стенами. Он видит, как останавливает Има, схватив его за рукав куртки, которая была ему смешно велика. Слышит, как выпаливает скомканное, но такое искреннее признание, как у него бешено бьет по ребрам сердце, чувствует, как позорно потеют ладони и горят щеки и уши. Чувствует, как сердце съедает черная бездна, когда на чужом лице видит что-то похожее на смесь шока и…отвращения? Почему-то на глаза наворачиваются слезы, горячие стекают по щекам, он ведь не хотел плакать, знал, что так все и будет, готовил себя, но от выражения лица своего одногруппника ему до тошноты плохо. В тот день Джебом ушел, не сказав и слова. Ёндже расценил это как «не хочу тебя видеть», и больше не попадался ему на глаза. До сегодняшнего дня.              - Я знаю, что повел себя как последний мудак, и для этого нет никаких оправданий. Я должен был тебе хоть что-то сказать. Но я запутался, Ёндже, я уже ничего не понимаю, - Им тянет свою руку к младшему, но тот дергается испуганно и смотрит на него, как дикая собака, загнанная в угол. Джебому стыдно, что это все из-за него. – Мне бесконечно жаль.              Чхве молчит. Долго. Слишком. Прожигает взглядом, буквально испепеляет, но в один момент с его лица сходит злость, оставляя лишь горечь. Он говорит почти неслышно, невесомо:              - Что бы ты мне сказал, если бы не ушел?              У него, кажется, ноги подкашиваются от такого. Ему волнительно совсем как в тот блядский день. Снова мокрые ладони и сердце просится наружу. У Джебома на лице расцветает улыбка от чего-то ярче всех тех, которые были до этого.              - Я бы сказал, что ты непробиваемый дурак, Ёндже. Ты знаешь, что значат красные тюльпаны?              Чхве выглядит совсем опешившим. Он эти цветы оставил гнить уже давно и почему-то думает, что это иронично.              - На языке цветов это признание в любви, Ёндже.