Sakai

      Ставший родным, бар, похоже, окончательно, сегодня еще и бесповоротно, сменился на кофейню на третьем этаже какой-то жилой подворотни – пробираться до этого места по узкому переулку, наполненному всевозможными ароматами кулинарных изысков и обыкновенной домашней стряпни, застывающими в вечернем воздухе, с примесью совсем не возбуждающих аппетит запахов простой жизни – вышел пройтись, вернулся с пакетом чего-нибудь, который еще с неделю может проваляться в четырех стенах до, ровно точно по расписанию, приезжающей машины по забору подобного мусора; выползаешь, растомленный, обратно на улицу – и бегом до станции, или хотя бы до широкой проезжей части, оттуда уже куда ноги поведут; пользоваться общественным транспортом зачастую бывало уже бессмысленно – последние поезда разъезжались в разных направлениях, держа цель на конечные станции своих маршрутов, изредка, и не каждому удавалось с грустью попрощаться, встречаясь на развязке с вагонами кольцевого, медленно спешащего на заветную стоянку. Впрочем, разложиться на газоне небольшого парка, около старых раскидистых деревьев, и поспать несколько часов до рассвета, не казалось чем-то неправильным – в такие места захаживают редко, здесь тепло и по-своему красиво; ткань сотканного ночного звездного неба великим создателем, еле слышимое журчание воды по большим камням – всяко лучше серого потолка и резких звуков канализационных труб среди ночи, то через одну, то через противоположную, абсолютно лишенных малейшей звукоизоляции, стен. Ворочаться, ложиться на спину, припирая кулак к виску и с, замиранием сердца, ждать яркую вспышку – статичный кадр или идеально выстроенные движения персонажей в нем – это нисколько не отголоски прошлого, это что-то настолько неизведанное, и не понятно, оживет ли это в будущем в реальности, или, время от времени, будет возникать перед глазами, равно в том же формате, что и сцены того самого прошедшего, запятнавшего, неважно с каким привкусом, неважно какими...       Отголоски уставших трудоголиков, звонко и с упоением рассказывающих друг другу как прошел их очередной нескончаемый поток всевозможных заданий, с кем им довелось столкнуться в проходе, в коридоре, на пути в уборную, пробегая перед кабинетом начальства; один из пары официантов лишь удовлетворенно хмыкнул, подслушав, как бедняга по неосторожности пролил из пластмассового стаканчика кофе, самый дорогой, на не менее дорогостоящий белоснежный пушистый коврик, в зоне ожидания важных клиентов, бурно описав реакцию секретаря, которую как молнией ударило – подскочила, понеслась, суматошно выискивая взглядом уборщика, и упрашивая его чуть ли не собственным языком вылизать это коричневатое пятнышко, и поскорее – рассказчик чуть не подавился заказанным напитком, и официант вновь ухмыльнулся, нахально загордившись своим профессионализмом ничего и никогда не проливать.       Осаму, как обычно, заполз на кожаный диванчик за самый ближайший столик у стойки, за которой происходило таинство приготовления ароматнейших кофейных композиций, а из-за стены доносились сладковатые нотки. Отсюда, почти не было видно немногочисленных посетителей, почти не было слышно воркования влюбленных, в основном выбирающих эксклюзивные места, возле окна, чуть ли не на всю стену, открывающего вид на все такие же жалкие многоквартирные постройки этого квартала, резко обрывающегося из-за углубления, принадлежащего парковой зоне, и далее высотные здания вплоть до самого горизонта, а там, кто знает, что могло бы открыться еще, снеси этажей по десять-двадцать от каждого строения… Юноша, на несколько секунд задумавшись об этом, сдвинул с кусочка многослойного торта верхний, с обильным кремом, и остановился, решая, продолжать варварское распотрошение кондитерского изделия или все-таки отделить ложечкой чуть-чуть и съесть это своеобразное искусство, созданное, не так давно, поваром, придумавшим рецепт прошлой ночью и, изумившись на утро, как прекрасно труд бессонных скитаний по кухоньке сочетается с, уже приевшимся, самым обычным кофе, заваренным на первых минутах рабочего дня. Это блюдо сегодня стало комплиментом от шеф-повара, если вы закажете один из фирменных напитков объемом более трехсот миллилитров.       Почему бы и нет, подумалось тогда, но вдруг, как цунами пронеслось, налетев спереди и вырывая аппетит из голодного желудка, да и все остальные мысли кроме одной.       Отдаленный и неразличимый щебет одной из посетительниц резко оборвался, сменяясь на счастливый, даже детский, смех. Словно осуществили ее самое сокровенное желание, еще из тех беззаботных времен, лишенных каких-либо печалей и забот.       Живот недовольно проурчал, то ли от понимания, что так сейчас и не накормят, то ли чисто из-за хозяйского внезапного принятия положения лежа на диванчике, проползшего к краю и зыркнувшего на источник этих неподдельных эмоций. Дазай, вроде уже начал жалеть, что ему открылись только, обтянутые кожаной короткой юбкой, длинные ноги на шпильках, быстрым шагом направляющиеся к выходу, чуть задержавшись, вероятно, помахав на прощание и скрывшись, как моментально, ни разу не пожалел о том, что лег.       Три минуты, пять, семь минут… Они казались невыносимо долгими, но настолько ценными, и пусть бы им не иметь ни конца, ни края, но либо трепет в груди сожмешь мертвой хваткой сам, либо таскаться с ним неизвестно сколько еще, в прихватку с остальными умертвляющими чувствами человека, загоняющие в депрессию на раз.       Закрыв глаза, и тихо проурчав внутри себя, Осаму нерешительно приоткрыл один. От столика отходил официант, оставив высокий бокал с багровой жидкостью.       Мираж развеялся. Человек остался.       Юноша пощупал карманы, вытряхнул мелочь на стол поверх чека, принял вертикальное положение и побрел к выходу, так могло показаться. Но нет, он проигнорировал проем, окруженный с двух сторон, очень вписывающимися в интерьер, стеночками с вырисованными золотыми павлинами; еще один спокойный шаг…       … и резкие выпады – сначала вперед, чуть наискосок, затем ровно в бок, в ту же сторону; беззвучный возглас неожиданности, от вырванного из рук бокала, и приоткрытые для другого губы касаются поцелуем.       Напрочь потерял равновесие, и стремясь упасть лицом прямо в колени, недавний похититель повис в воздухе, для вида придерживаемый за шкирку той самой жертвой его единственной мысли, оставленный без женского внимания на конец вечера, умудрившийся-таки выхватить свое законное вино, и, как ни в чем не бывало, мерно отхлебнуть, облизывая только что поцелованные губы, и бровью не поведя.       - Тебя каким ветром сюда занесло? - прищуренный взгляд.       - Заносит уже не в первый раз. Потом выносит, когда все уходят, и даже как-то неудобно становится.       - Неудобно?       Осаму нашел кожаную обивку коленом и прикоснулся к ладони, держащей бокал. Способность сошла на нет:       - Как-то даже обидно, - Чуя съехал спиной по спинке диванчика, по пути раздвигая ноги под столом, и вяло поворачивая голову. – Ты не мог минутку подождать, пока я расстегнул бы…       - Представителям прекрасного, - он осекся. – Не подобающе в приличном заведении разлеживаться как у акушера. Подожди…       Собеседник никогда не умел ждать, мигом положив одну ногу на другую, и тесно сжав бедра, что осталось без внимания.       - …Это тональник? А это подарок спонсора, тот, что выпирает кружевом?       Без внимания. Да как же.       - Давай мы не будем обсуждать то, чем мне приходятся подрабатывать, - парень насупился, понимая, что выбрал не самую традиционную профессию.       Наглец присел ближе, заведя руку за спину, касаясь шеи с кожаным ошейником, и начал переплетать в пальцах янтарные пряди, рассыпавшиеся на плече:       - Знаешь, был бы не против оказаться как-нибудь на площадке, посмотреть на все это, - и близко к уху, сдерживая желание лизнуть по коже. – Как ты закусываешь нижнюю губу с красной матовой помадой острыми белыми зубками, представляя…       - Я тебе сейчас таких неизведанных миров напредставляю, век будешь в холодном поту просыпаться, - он сжал руки в кулачки, слегка улетая в чужие фантазии.       - От оборвавшихся во снах пленительных оргазмов? – слишком тихо.       Чуя выразительно кивнул.       В последние минуты нахождения в кафе, Дазай, наощупь выкладывая купюры на столик, насладился подрагивающим кадыком Накахары, допивающим несколькими большими глотками все содержимое бокала.

***

      Щелчок запирающего дверь механизма, но дальше двигаться не дают. Накахара нагибается, на ходу стягивая бежевую кофту и отбрасывая в сторону, чтобы снять обувь, упираясь ягодицами в бедра.       - Сбросишь вещи здесь, как обычно, - он тянется к выключателю.       Но руки Осаму ловят, почти прикоснувшуюся к стене, ладонь, тянут вверх, оплетая змеей и впиваясь во внутренний сгиб локтя, легонько покусывая тончайшую кожу над объемной веной. Сбивающееся дыхание сверху перемещается к плечу, зубы подцепляют тонкую лямку, оттягивают и отпускают; руки перемещают чужие ладони на край штанов, ближе к пуговице, отпускают; замок ошейника издает глухой звук, его расстегивают, и больше не трогают – сам по себе куда-то спадает. Чуя прекрасно знает, что делать, и чего ожидать дальше – опускает голову, открывая шею, подставляя ее под влажные поцелуи, и не отпуская этих ощущений, улавливает подушечки пальцев на сосках, частично скрываемых кружевом.       Оставшись во всем одеянии сегодняшней фотосессии, поворачивает голову, хватает юношу за подбородок, притягивая к своим губам, опаляет дыханием, из которого еще не выветрилось спиртное, прикусывает за нижнюю губу, в отместку за недавние фантазии и прижимает к ней подушечку указательного пальца.       Дазай прекрасно знает этот жест – твоя очередь раздеваться и лететь в постель.       - Полностью, - добавляет Накахара с середины комнаты. То, что он видит сейчас в зеркале, вскоре окажется в портфолио, и кто-то снова завалится в его скромную обитель, чтобы разглядывать все фотоснимки, с самых первых, так что хоть с платочком рядом сиди и слюнки вытирай.       И этот кто-то вырывается из плена квадратного метра прихожей, хватает его за руку, поворачивая по направлению к кровати, заваливается, и, резко садясь, задерживает перед самым краем, не пропуская дальше и принуждая опуститься на колени.       Острое лезвие поддевает кружевную ткань и крошит шедевр модельера. Кончик клинка упирается в ложбинку над губой, Накахара поддевает лезвие, подается вперед, так чтобы половина оказалась внутри рта, и сжимает языком по обеим сторонам, запрокидывает голову. Клинок выходит, чистый, выпадает из ладони на пол. И хлесткий удар по щеке.

***

Чуя касался кончиком языка по металлу, сильно закатывая глаза, так чтобы зрачки полностью уступили место белкам. Дазай наслаждался и не смел продвинуть глок глубже в рот ни на миллиметр, согревая в мыслях порыв слизнуть вытекающую струйку слюны, проводя языком вверх по подбородку до уголка губ. Накахара хотел ощущать во рту не холод огнестрельного. Осаму хотел того же.

Оба слишком отчетливо помнили. Оба слишком об этом грезили. Оба слишком ценили.

***

      - Д-дазай! - парень вскрикнул, откинутый в сторону.       Обоим нравятся поцелуи как с металлическим, так и солоноватым привкусом. Осаму слишком возбуждает шероховатый язык, как во рту, так и на члене. Накахара млеет, когда партнер, уползает к ягодицам, вылизывает нежную кожу, одновременно оглаживая небольшой животик, задевая влажную головку запястьями, упираясь плечами в обнаженные бедра.

***

      - Завтра, не опаздывай, - шумный выдох, и встреча с ошарашенными зрачками. – Тебе опять ничего не сказали, да?       - Ты про «найти и обезвредить контрабандиста, неровно дышащего на сладких мальчиков»?       - Надеялся, что мне придется обезвреживать твое шальное притяжение…       - … и отправить вместо нас другую влюбленную парочку.       - Размечтался.       Чуя и сам не раз мечтал забросить все куда подальше, и замереть в подобных встречах, мечтал об их бесконечности, чувствовал, проникающее под кожу, дыхание, наполняющее теплом, как домашний уют.       - Пообещай мне, что будешь осторожен, - Дазай чуть приподнял голову с груди парня.       - Только если ты перестанешь устраивать ночевки в парке. Твой дом…       - … там, где ты.       Тот, кто знал причину частых ночевок в траве у деревьев – Осаму сам рассказал, оправдываясь, почему не смог спустить курок из-за того, что неожиданно увидел, как Накахара улыбался ему, нависая сверху, в чрезмерно реалистичной возникшей вспышке перед глазами.       - Руки чешутся поскорее врезать за меня этому негодяю? – словно мысли читает.       Дазай запустил ладонь под лопатку, утыкаясь носом в ключицы, негласно говоря «ты только мой», Чуя подтвердил, касаясь пальцами уха «я только твой».       Граница, после которой обоим не было больше нужды вспоминать об ошибке прошлого. Ночь, после которой наконец вступило в права счастливое будущее.