Madness

Ты хочешь меня снять-снять-снять А я хочу писать стихи-стихи

      Безумие. Наверно, это прозвучит действительно безумно, глупо и бесконечно наивно. Мне грустно. Для кого-то имя Енох О’Коннор прозвучит странно, кто-то и вовсе пропустит его мимо ушей. Но для меня это действенно целый мир. Целый мир заключённый в одном лишь имени. Мне трудно. Ведь он даже и не догадывается об этом. Он для меня — вселенная. С непослушными кудрями и необыкновенными кофейными глазами. С пухлыми губами и пышными ресницами. С забавным акцентом, в котором я ни чёрта не понимаю. С печалью, затаенной глубоко в сердце, с мудростью, скрытой в глазах. С вечным запахом осенней листвы и ароматного кофе.

Если б мне платили каждый раз, Каждый раз, когда я думаю о тебе

      Темнота гостиной уютно прячет меня в дальнем уголке, уже привычно я сижу с блокнотом, усевшись с ногами в кресло. Енох тоже тут, сидит, нахмуренный и смотрит в огонь, греет руки о горячую чашку с какао. Задумался. Я снова рисую его портрет, у меня, кажется набралось более дюжины. Дюжины его портретов. В полный рост, сидя, стоя, за завтраком, Боже, да где угодно.       Ему до сих пор трудно. Трудно смотреть на меня. Это так странно, Олив, она мертва. В тот раз, когда ее заморозили, ее сердце остановилось и она, что не удивительно, умерла. А моя душа теперь в ее теле. Я — не она. Для него наверно слишком своевольна и смешлива, слишком язвительна, слишком много себе позволяю. А она, она была тихой, покорной ему во всем. Мышью. И я до сих пор не могу понять его привязанности к ней. Что в ней особенного?

***

      Мои ладони потихоньку остывают, теряют свой градус, огонь тускнеет, а вскоре и гаснет вовсе. Я более не огненная девушка. Я никто. Не странная. Хотя, куда уж страннее, моя душа живет в чужом теле.       Он говорит со мной иногда, позволяет помогать, но я знаю, он позволяет не мне, а тени Олив, возлюбленной. Я пытаюсь наладить контакт. Иногда рассказываю о себе. Пытаюсь не быть Олив, одеваюсь иначе — не платья, — брюки, не блузы — футболки, не кудри — прямые волосы.       Однажды, во время одной из наших задушевных бесед он спросил:       — А какая ты? Ну… в смысле, как ты выглядишь. — парень смущается, — Я ведь вижу в тебе Олив, но ты другая, я знаю. Так какая ты, Кэтрин?       Мне было неожиданно услышать такой вопрос. Я в замешательстве. Лед тронулся, и он перестает видеть во мне свою подругу, он начинает видеть меня, настоящую, ту что скрывается за этим телом. От этого на душе становится тепло, а уста покрывает блуждающая усмешка.       — Я… даже и не знаю с чего начать. Мм, я невысокая, всего лишь метр пятьдесят, у меня светлая кожа и россыпь веснушек на щеках. У меня светлые волосы, где-то до плеч, и глаза. Мне всегда говорили, что у меня большие необычные глаза. Хотя, я не видела в них ничего необычного — они больше серые и невзрачные, чем голубые и выразительные. Как-то так. — я смотрела Еноху в глаза, не отводя взгляд, не знаю точно, чего я хотела, возможно мне было интересно увидеть его реакцию. На меня, настоящую.

О чем ты думаешь сейчас? Давай среди берез густых читать любимый твой рассказ — страничку я страничку ты

      Мы сидели в лучах заходящего солнца, когда это произошло. Я зачитывала в слух, как выражался Енох: «Глупый и предсказуемый бульварный роман», а на самом деле вечную классику — «Джейн Эйр». Остановившись на том моменте, когда в Тернфилд решили пожаловать леди на прием, я почувствовала невыносимую боль по всему телу. Было такое чувство будто ломались кости, жглась кожа, а волосы вырывали по одному. Я кричала. А потом темнота. И тишина. Очнулась я необыкновенно быстро, прижатая к Еноху, и первым что я увидела, была захлопнутая книга и я в расстроенных чувствах вскрикнула:       — Черт, Енох, ну я же не запомнила страницу на которой остановилась! — он засмеялся, каким-то диким истеричным смехом, а потом просто прижал к себе сильнее.       — Что произошло? Енох? — я не на шутку была удивлена ее реакцией.       — Кэтрин, ты кричала. А потом, ну, придем в дом, и ты сама увидишь, — он мялся с ответом, и мне уже было неимоверно интересно увидеть, что же такое произошло, неужто у меня на голове рога выросли. Хотя, я думаю, Енох давно знал, что я сущий дьяволенок.       Мир как-то изменился, подметила я, идя до Дома. Я не могла точно понять, что именно изменилось, ведь дорога была обычной, да и деревья вроде не особенно изменились, а дом как стоял на холме, так и стоит. Но все же что-то было иначе.       А потом зеркало в гостиной. Я замерла, будто приросла полу. Я была в шоке, от него захватывало дыхание и кружилась голова. Из зеркала на меня смотрела я! Не ставшая уже привычной высокая рыжеволосая девушка с зеленью в глазах, а я, та самая Кэт — невысокая, пухленькая, с серыми глазами, и осветленными волосами, а сзади стоял Енох, прям за моей спиной, он явно стал выше. Непривычно выше. Теперь моя голова была на уровне его плеч, а одежда Ливи уже не сидела так хорошо, она явно смотрелась на мне мешковато.       Я развернулась лицом к парню, мне надоело играть в гляделки через зеркало, это слишком раздражало. С вызовом глянув парню в глаза, я ядовито усмехнулась и с каким-то нездоровым вызовом спросила:       — Ну что, нравлюсь?

Старая конфорка плещет нам, на двоих одна заварка За окном темно, в окне трещина, лампочка-луна над парком

      Как-то незаметно пролетел целый месяц. Фактически, я переучивалась жить заново, снова собой. Теперь я не доставала до многих полок, до которых раньше могла свободно дотянуться. Вещи пришлось менять. Я снова щеголяла в платьях. Старых, но таких красивых ретро-платьях, сшитых мне Эммой.       Мы сидим на кухне, уже давно стемнело, дождь. Я снова тщетно тянусь за баночкой с чаем, а Енох не выдерживает, и на все препирания, что я сама, достает ее с верхней полки, с громким стуком ставя на столешницу. Я молча завариваю чай. На двоих. Самое оно в прохладный вечер. Мне и в правду холодно в этом практически летнем — легком и невесомом платье белого цвета. Беря горячий чай, ставлю чашки на стол, и усаживаясь, пододвигаю чашку ближе, грея о нее руки. Ежусь от прохлады из открытого окна. Задумавшись, чувствую, как становится теплее — Енох снял свою кофту и накинул мне на плечи. Улыбаюсь, наверно самой странной из своих улыбок. Влюблённо-глупой.       Одними губами шепчу тихое: «Спасибо».

Уезжай, чай не допивай. Снег или дождь там — уходи Пусть хоть всего переморосит, пусть хоть торнадо унесет вдаль.

      Вспылили оба и оба — идиоты. Но он ушел. Громких хлопок входной дверью, и на улицу в дождь. Идиот. И я — идиотка. А он, оказывается скучает по Олив, а я думала, что влюблен в меня. Какой-то секундный гнев, разбитая чашка. Я в слезах, а он злится, я понимаю.

***

Даже в миноре и под рояль, даже под грустную скрипку — нет.

      Вечер, камин и я с блокнотом, обиженный Енох все еще сидит у камина, прошло чуть меньше двух недель. Мы не говорим. Он молчит, а мне страшно. И неловко. И даже, возможно, страшно неловко. Я рисую его протрет, двенадцатый — по портрету на каждый день молчания. Его черты — для меня весь мир. Контур губ — замирание моего сердца.       В моей голове рой мыслей, витают бессвязные, растворенные в настойке мисс Перегрин, добавленной мне в кофе. Я не сплю ночами. Не спится. Кошмары. Я стала вспоминать старые песни. Песни из Той жизни.       Странное мановение, — и я уже у рояля. Первые ноты и первые такие глупые слова:       — Если б мне платили каждый раз, каждый раз, когда я думаю о тебе, — стараюсь петь нежно, на высоких нотах, голос слегка хрипит, но я продолжаю, — я бы бомжевала возле трас я бы стала самой бедной из людей.       Он хмурится, когда я пою. Он удивлен, ведь не знал, что умею. А я так хочу его поразить, и вроде, мне удается. Последние куплеты — аккорды на рояле, а по щекам текут слезы. Снова. Я смотрю на него, а он отводит взгляд.       Я горько усмехаюсь, захлопывая крышку рояля и ухожу. На лестнице он догоняет, называя непривычно — Китти. Ласково, забавно. Я стою на ступеньку выше, аккурат напротив его лица. Короткий взгляд в глаза, перетекающий на его губы, жеманное Енохово «Прости» тонет в поцелуе. Для меня первом. Сладком прикосновении губ к губам, его горячие и мои искусанные.

Но если б мне платили, милый, каждый раз, когда взгляд твой дымный Мне мерещится где-то мимо, каждый раз, когда снишься ты мне