Проклятый менестрель

Бродячие музыканты, в общем-то, не были чем-то удивительным для Города — стоящий на перекрестке двух крупных трактов, он всегда изобиловал самими разными и странными личностями. Правда, следует отметить один немаловажный факт: нелюдей в Городе категорически не любили. Нет, им вполне могли продать еду и даже сдать комнату на ночлег — но никакого общения, никакого «человеческого» отношения. На воротах до них докапывались вдвойне, да и после стражники могли пристать чисто в профилактических целях. Неудивительно, что с таким отношением и сами нелюди всех видов старались обходить Город, а потому наличие даже одного такого в поле зрения вызывало некоторый ажиотаж. Грушенька, дочь сапожника, поначалу его вообще за девушку приняла: тонкий, длинноволосый, а руки такие нежные, какие не у каждой девы из благородного дома увидишь — что уж там про юношей говорить, которых с малых лет учат владеть мечом да луком. Да и оружия при нем не было видно — а как вообще человеку возможно выйти в дальнюю дорогу безоружным? Даже дева, и та повесит на пояс какой-никакой нож. На этом фоне даже слегка мерк тот странный факт, что сидел музыкант не в таверне при постоялом дворе, как оно обычно бывает, а прямо на площади, на постаменте памятника Рыцарю, освободившему Город от Великого Змея. А как он пел! О, как он пел! Спешащие по своим делам горожане невольно замедляли шаг, проходя по площади — лишь бы только подольше слушать этот удивительный голос. Когда златые дерева Обнимет юная листва, Когда поднимется трава Среди камней. Когда восход моей звезды Окрасит небо золотым, Когда растает ночь как дым — Приди ко мне! Сильный высокий голос разносился над площадью, удивительно легко перекрывая городской шум. Несколько ребят, которым не надо было вот прямо сейчас никуда спешить, столпились поближе памятнику и иногда — когда менестрель особенно долго думал между песнями, — даже заказывали конкретную тематику. Но после этой, — когда Грушенька уже почти собралась с духом обратиться к нелюдю, — тот заговорил сам: — Что печалит тебя, малышка? — обращался мужчина к стоящей чуть поодаль дочери кузнеца. Всем было известно, что третьего дня она лишилась матери — и толпящиеся рядом ребята поспешили донести эту информацию до музыканта. Реакция менестреля, впрочем, была неожиданной: вместо того, чтобы аккуратно извиниться, он странно ухмыльнулся и, не отрывая взгляда от девочки, взялся за инструмент: Радость моя, вот и всё — Боль умерла на рассвете. В нежных перстах облаков Розовым шелком струится Еще не родившийся день. Грушенька замерла на мете, не в силах сделать вдох. Эта песня разительно отличалась от прошлых. Она была... совершенно нечеловеческой! Да разве способен человек говорить так о... смерти? Что ж, скоро ветер окрепнет, и мы Навсегда оттолкнемся от тверди, Мы ворвемся на гребне волны В ледяное сияние смерти... Итог был, однако, весьма предсказуем: допеть менестрелю не дала городская стража. А Грушенька всё стояла, как громом пораженная, не в силах понять, где она: в холодных бескрайних небесах, мертвых и прекрасных; или на бренной земле, смотрит вслед удаляющейся спине... видимо, всё же сирены. Не могут люди так петь. Но, даже придя в себя и вернувшись к повседневным делам, девушка никак не могла отделаться от вопроса: что же забыло это невозможное существо в таком месте, как этот город? В итоге именно этот вопрос и природное любопытство по вечерней темноте привели Грушеньку к городской тюрьме — а ни в каком ином месте нелюдь оказаться не мог. Формально, конечно, тюрьма должна охраняться — но стражники, как часто бывает, несколько заскучали стеречь практически пустые камеры, а скуку свою они развеивали исключительно выпивкой да азартными играми. Прошмыгнуть мимо захмелевших мужчин маленькой Грушеньке труда не составило, а дальше исчез и вопрос с поиском узника — по пустынным коридорам разносился тихий, но отчетливый слегка надрывный голос: Осколок смотрит в глаза, Но в смерть нельзя опоздать И в память нельзя мне успеть убежать. А там — голов полоса, Но их нельзя осуждать: С собою друзей не возьмешь в небеса... Голос, от которого щемит сердце и хочется сделать что угодно, лишь бы унять эту боль — там, под ребрами. А легкие босые ноги несут вперед, по холодным каменным плитам, и почти неслышные шаги кажутся чем-то ужасным и мерзким на фоне этого прекрасного голоса. Часы в крепости Бьют без пяти... Невозможный голос обрывается на полуслове, когда зазевавшаяся девушка спотыкается о стык плит и летит через голову носом в пол. Грушеньке должно быть больно, но почему-то она чувствует только жуткий стыд — как же, она уже добежала до коридора, который прекрасно виден из камеры менестреля. — И что же прекрасная дева забыла в этом сыром и холодном подземелье? — когда её ушей коснулся этот прекрасный голос, девушка засмущалась вдвойне. Она ведь и в правду не знала, что здесь забыла. — Я... — что это за хриплое карканье на фоне журчанья лесного ручья? Соберись, Грушенька! — Я могу вам чем-нибудь помочь? Не успели слова сорваться с губ, а она уже осознала, какую глупость сказала: ну как она может помочь? Еды и воды взять неоткуда, ключи от камеры — у пьяных стражников... У музыканта, впрочем, на этот счет было другое мнение: — У тебя в карманах случайно не затерялась какая-нибудь шпилька, проволока, толстая иголка? Иголка у Грушеньки была — длинная, почти в ладонь длиной, но со сломаным ушком. Мама дала её девушке, когда однажды та вернулась домой в разорваной рубашке, и с тех пор своеобразное оружие несколько раз выручало ее при встрече с подвыпившими мужчинами. Менестрель же подхватил протянутую иголку, пару секунд повертел в пальцах, а затем вогнал в замочную скважину. После нескольких странных манипуляций раздался щелчок, и дверь камеры открылась, выпуская пленника. Грушенька же застыла в немом восторге — как же, на ее глазах творилась самая настоящая магия! — Юная леди, не будете ли вы так милосердны к скромному менестрелю, чтобы показать выход из этого жуткого лабиринта? Какая девушка бы осталась равнодушной, когда к ней так высокопарно обращаются? А уж если это красавец-нелюдь, а уж если он еще и целует ей руку... Грушенька просто растаяла и прошептала, что не только выведет из тюрьмы, но и покажет тайную калитку за городскую стену. Конечно, это было крайней степенью безрассудства — их могли поймать раз пять, и тогда проблемы были бы не только у бродячего музыканта. Но ночной ветер и запах трав за городской стеной, видно, пьянили не хуже содержимого кувшинов стражников. По крайней мере, ничем другим свои слова Грушенька потом объяснить не смогла: — Возьмите меня с собой! Глупость, какая феерическая глупость. Зачем этому прекрасному существу такая обуза? И хотя с губ девушки сами собой рвались слова о том, какая она полезная, хозяйственная, умелая и беспроблемная, ответа она ждала какого угодно, но точно не такого: — Уверена? — Мужчина смотрел на нее с легкой смешинкой во взгляде, но голос его был предельно серьезен. И Грушенька в тот момент забыла обо всём: об отце и матери, о младших братьях и сестрах, о том, что у нее с собой не то что еды-воды-вещей, но даже обуви нет. Она просто схватилась за протянутую руку и шагнула во внезапно налетевший туман. Мысли начали проясняться через пару сотен шагов сквозь белое марево — когда привыкшие к относительно гладким камням городской мостовой ноги стали ощущать что-то тонкое мелкое и колючее. Но не успела девушка как-то высказать свои мысли, как туман поредел, и в нем показались яркие окна здания из темного камня на три этажа, окруженного странными остроконечными деревьями с тонкими зелеными иголками вместо листьев — они и устилали дорогу. Здесь было гораздо холоднее, чем в Городе, и оба путника почти одновременно ускорили шаг, стремясь попасть в тепло... а чего, собственно? Над дверями Грушенька разглядела вывеску с надписью и семиконечной звездой — такой же, как над лавкой городского алхимика. Впрочем, даже умей девушка читать, название «Перекресток семи дорог» мало что сказало бы ей. Внутри оказалось нечто навроде трактира, но очень большого, светлого и опрятного. Несмотря на позднюю ночь, в помещении было несколько посетителей странной наружности — из тех существ, что с людьми и на первый взгляд перепутать невозможно, — а так же работница сего заведения за стойкой. Менестрель сразу же направился к ней, тепло здороваясь, видимо, со своей старой знакомой, и Грушенька, пересиливая внезапно налетевший страх, просеменила за ним. Впрочем, осмысленность страха девушка поняла сразу же — женщина перед ней имела бледную кожу и красные глаза, а когда она заговорила, стали видны острые клыки. — Что-то давно тебя не видно, скиталец, — вампирша недобро усмехнулась, облокачиваясь на столешницу из красноватого дерева. — Неужто стал забывать старушку Марго? — Ой, да ладно, с каких пор для тебя месяц — «давно не видно? — с каким-то абсолютно человеческим ехидством парировал мужчина. — А я к тебе с подарком — помнится, ты как-то жаловалась, что у тебя тут рук не хватает. И хотя разговор их шел на известном Грушеньке языке, знакомые слова складывались в какие-то абсолютно непонятные предложения. Какой подарок? У него же с собой ничего нет — даже инструмент пришлось оставить стражникам. Впрочем, все сомнения развеяла вампирша, пристально осмотрев девушку с головы до босых ног. Подарком была сама Грушенька. И вот тут ей стало по-настоящему страшно. Как она могла поверить в добрые намерения нелюдя? Какое ему вообще могло быть дело до какой-то человеческой девушки? Недаром ведь в ее родном городе их так не любят. Первый порыв — бежать без оглядки домой, — был отметён как бессмысленный. Пусть прошли они и немного, это место никак не могло располагаться близ Города — опять эта его проклятая нелюдская магия! А пытаться сбежать неизвестно куда в абсолютно незнакомом месте было бы еще большей глупостью, чем уйти из дома с впервые увиденным мужчиной. Пока девушка пребывала в прострации, менестрель успел еще о чем-то переговорить с вампиршей и, взяв из ее рук ключ, удалился куда-то на второй этаж. — Лет-то тебе сколько? — неожиданно тяжело вздохнула женщина. — Десять... и ещё два, — считать Грушенька умела крайне плохо, но честно пыталась. — Двенадцать, значит... — больше для себя выдохнула вампирша. — Не рановато ли, чтобы увязываться за всякими хмырями? Что такое «хмырь» девушка не знала, хотя из контекста предположила, что это какое-то нехорошее определение её нового знакомого. Ответить же на сей животрепещущий вопрос она не могла даже самой себе. — А если... если я передумала? — попытка была, конечно, жалкой, что тут же и было доказано: — Забудь — Дэн крайне редко утруждает себя запоминанием путей, по которым ходит. Не факт, что этот придурок вообще сможет сказать, из какого слоя тебя вытащил, — и пусть некоторые слова звучали непонятно, общий смысл Грушенька уловила без труда. — Да ладно, не кисни! — женщина неожиданно задорно улыбнулась клыкастой улыбкой, взлохмачивая новоявленной помощнице макушку. — Ты готовить-стирать-убираться умеешь? Ну вот и отлично, на первое время хватит — всему остальному научим. Я Марго — хозяйка этого постоялого двора. Грушенька представилась в ответ, все еще пытаясь унять страх. Несмотря на принадлежность к одному из самых опасных видов нелюдей, Марго выглядела весьма доброй и понимающей — особенно на фоне этого проклятого менестреля Грушеньке дали поесть, выделили комнатку и велели пока идти отсыпаться — все дальнейшие указания она получит утром. Впрочем, перед тем как уйти, она задала вертевшийся у неё на языке вопрос: — А... Дэн, — девушка аккуратно попробовала незнакомое ей имя, — он вообще кто? Сирена? — О! — в глазах Марго загорелись дьявольские огоньки. — Он самая страшная тварь на, как минимум, ближайшие семь слоев мироздания — человек!