Кайнин

Неясные намерения

♬ Onmyouza — Kouga ninpou chou ♬ Насладиться в полной мере беседой с загадочной Сэфунэ Чонину не удалось. Господин Уэсуги требовал внимания и получал его как хозяин вечера. Чонина сдерживало и слабое знание местных порядков. Конечно, слово «гайдзин» делало Чонина мишенью для снисходительности и приравнивало его в глазах местных к ребёнку малолетнему, а что с ребёнка взять, коль глупость сотворил? Пожурить маленько да забыть. Только снисходительность плохо увязывалась в пучок с торговой славой. Нет, Чонин не мог позволить себе попадать впросак чаще, чем стоило. Хорошо бы и вовсе впросак не попадать, но дурацкие традиции никто не отменял, и Исэ сидел слишком далеко, чтобы Чонин мог обращаться к нему с вопросами и не привлекать к себе внимание гостей. Потому и приходилось молчать, позволять девушкам подливать чай да издали глядеть на точёный профиль Сэфунэ. — Господин Уэсуги? — несказанно удивился вопросу Исэ на слабо освещённой веранде, когда в доме веселье поутихло, а гости принялись расходиться. — Фума-доно, ну что вы... Нет, господин Уэсуги только слышал от канрэя про Сэфунэ. Она впечатлила весь двор. Но покровителя у неё нет. Дзито Хоши уговорился с госпожой Каори года четыре назад, что заплатит, как и полагается, а потом введёт Сэфунэ в свой дом женой. Срок как раз подошёл, но тут Хоши и вызвали ко двору. До его возвращения Сэфунэ свободна. Она вообще может делать что угодно, пока Хоши не ввёл её в дом. На самом деле, конечно, что угодно она не сделает. Есть пределы разумного. И в дом сюго ей уже не попасть, если она выйдет за Хоши. Чонин коротко кивнул, уяснив для себя то шаткое положение, в котором оказалась красавица. — Со дня на день прибудут китайские купцы и господин Асано, — продолжал рассказывать Исэ, любуясь ночным небом. — Господин Асано непременно придёт в дом сюго. — И купцы тоже? — безмятежно уточнил Чонин. Бэкхён о купцах доложил бы, если б знал. В их положении встречаться с китайцами не с руки. Чонину было всего одиннадцать, когда его семья окончательно лишилась былого могущества и впала в немилость, но кровное наследие нельзя стереть. И дядя часто повторял, что Чонин так сильно похож на отца — грех не опознать. — И купцы, — подтвердил Исэ немного удивлённым тоном. — Но господин Асано важнее. Он при дворе фигура влиятельная. Многие хотят склонить его на свою сторону. Он пользуется уважением и в Канто, и в южных землях. Возможно, это одна из причин, почему господин Уэсуги проявил такое внимание к Сэфунэ. Если она не откажет сюго в небольшой помощи... — А это допустимо? Ведь вы сказали, что она обещана Хоши. Исэ нахмурился, потом бросил косой взгляд на Чонина. — Фума-доно, вряд ли вы нуждаетесь в советах, но если позволите... Предоставьте эту женщину себе самой. Дзито Хоши может как вернуться, так и не вернуться, но такие женщины, как эта, редко приносят удачу. Они, скорее, как вызов судьбе. А судьбе обычно проигрывают. И да, это допустимо. Пока таю не вошла в дом Хоши, она остаётся свободной таю. Какое там у них заключено соглашение с Хоши, касается лишь их обоих. Кроме того, сама таю решает кому уделить внимание и до какой степени, и какие горести на себя навлечь неразумным поступком. — Я так понимаю, что приезд этих особ скажется на моём ожидании. И сюго вновь отложит нашу беседу. Если меня что и беспокоит, то только это. Холодный тон Чонина мигом остудил Исэ. Меньше всего Чонину хотелось видеть виноватое выражение на лице Исэ, но это было лучше, чем догадки о намерениях Чонина. Да и лгать Чонин не собирался — к долгому отсутствию он не готовился и хотел вернуться в Чин как можно скорее. Таху докладывал, что кроме серы куплено почти всё. «Ящерка» в любой миг могла выйти в море, стоило лишь погрузить серу. — Сюго примет во внимание вашу вынужденную задержку. Вы не останетесь внакладе, Фума-доно. Любоваться ночным небом дальше вместе с Исэ не имело смысла, но уйти Чонин не успел. Остановился у перегородки, когда Исэ внезапно спросил: — Фума-доно, вам многое известно о правителе Корё, которого называли Конмин-ван? — Он поддерживал династию Юань и оказывал помощь буддийским монастырям в Корё, — справившись с удивлением, осторожно ответил Чонин. — Здесь его считают одним из самых уважаемых людей, — тихо обронил Исэ и умолк, всем видом показывая, что продолжения ждать не стоит. На что он пытался намекнуть, сообразить полагалось Чонину самому. Однако намёк получился столь многозначительным, что думать можно было куда угодно. Как всегда, в общем-то. От ниппонских намёков Чонин устал так, что и слышать их больше не желал. От ниппонских праздников он тоже устал. Но утром сюго Уэсуги безжалостно взял гостя с собой в храм Коно-дзиндзя. Чонин откровенно скучал, наблюдая за церемониями и вознесением молитв. Куда больше его интересовали статуи псов и необычная мелодия, звучавшая в храмовом саду. — Суикинкуцу. Пещера водного кото, — охотно подсказал неизбежный Исэ. — С помощью капель воды создаётся несложная мелодия. Это не только здесь. Во многих постройках старого времени так — даже в домах или внутри храмов. Сейчас так делают только в садах. Чонин задумчиво разглядывал следы от меча на статуе пса, пока Уэсуги жёг благовония и возносил собственные молитвы. — Некогда псами-хранителями храма овладел злой дух. Они оживали по ночам, сходили со своих мест и нападали на прохожих. Однажды один мастер отрубил им передние лапы, и всё прекратилось. Так говорится в легендах. И это будто бы и есть следы от того самого меча. Фума-доно, как вы думаете, псы всё ещё одержимы злым духом? — Почему вы спрашиваете об этом меня? — Чонин осторожно коснулся пальцами следа от меча в камне. — Потому что это вы. Все вокруг теперь точно уверены, что вы акума. — Откуда взялась эта уверенность? — Чонин вздохнул и отдёрнул руку, чтобы больше не касаться приятно прохладного камня. — Вы умны, смелы, красивы, но взгляд выдаёт, насколько вы опасны. Даже животные стремятся с вами дружить. И у вас слишком лёгкая походка, словно у вас в самом деле нет ног, а туман вместо них. — Неужели вы в это верите? Исэ не отвёл глаз и едва заметно улыбнулся. — Не имеет значения, во что верю я. Куда важнее, во что верят все вокруг вас. А они искренне считают вас демоном, как и ваших людей. Даже ваш корабль — это спящий дракон в их представлении. — Даже не знаю, что вам ответить на это, — глухо пробормотал Чонин и с тоской покосился в сторону храмовых врат. — Сюго поручил мне заботу о вас. Если вы хотите посмотреть город ещё, то прямо сейчас мы можем уйти. Церемония завершилась, но сюго так быстро не отпустят. Ему ещё следует поговорить с монахами и проверить счетоводов. Чонин счёл за благо воспользоваться приглашением и покинуть храм. Исэ первым делом отвёл его к игорным домам, в которые Чонин заходить не захотел. После они наведались к двум знаменитым мастерам, делавшим украшения. Но Чонина больше заинтересовал мастер, продававший веера неподалёку. Да и вообще его привлёк один из выставленных вееров, разительно отличавшийся от прочих безделушек. Этот веер изготовили из стальных пластин в лучших традициях боевого искусства. На вид не хуже шедевров китайских мастеров, которых Чонин навидался в детстве. — Знатока видно сразу, — расцвёл в улыбке мастер, когда Чонин тронул стальные перья. — Берите смелее, господин. Опробуйте. Чонин кивнул в ответ на дозволение и снял веер с подставки, сложил и взвесил на ладони. Даже в сложенном состоянии веер оставался опасным оружием — острые концы перьев уподобляли сложенный веер стилету, а ещё им можно было орудовать как короткой дубинкой. В разложенном виде веер мог сразу быть и клинком, и щитом. Чонин провёл веером перед глазами и слабо усмехнулся, вспомнив танец Сэфунэ. Пожалуй, он подарил бы этот веер ей — женщинам в этих землях оружие ещё нужнее, чем мужчинам. — Что может блестеть ярче, чем глаза воина при виде оружия? Ничто. Чонин стремительно обернулся, чтобы увидеть Сэфунэ, склонившую голову в приветствии. Сегодня Сэфунэ надела простое одноцветное кимоно, и её положение подчёркивали исключительно богатый пояс, всё так же причудливо завязанный в фигурный узел, да сверкающее в лучах солнца налобное украшение. Собранные в тяжёлый узел волосы украшали покрытые резьбой палочки с бумажными цветами на концах. — Фума-доно. — Уголки губ Сэфунэ чуточку приподнялись, подарив намёк на улыбку. Свита Сэфунэ ловко и незаметно растянулась, образуя полукруг и отсекая Исэ и прочих покупателей и прохожих от их госпожи и её собеседника. Условная уединённость. Зато никто не слышал, о чём Сэфунэ и Чонин говорили. — Я возразил бы вам, но не стану. — Чонин жестом подозвал мастера, чтобы узнать цену веера. Как ни странно, но мастер запросил за веер меньше, чем Чонин готов был заплатить. Спорить с ним Чонин не стал, заплатил столько, сколько запросили, после чего протянул веер Сэфунэ. — Он ваш. — Благодарю вас. — Сэфунэ приняла подарок и осторожно развернула стальные перья, покрытые тонкими узорами. — Могу я спросить, по какому поводу этот дар? — Вчера я пришёл с пустыми руками. Меня извиняло неведенье — никто меня не предупредил о вашем визите. Сегодня меня это уже извинить не может. Сэфунэ устремила на него лукавый взгляд поверх разложенного веера. — А вы, похоже, выросли при дворе, Фума-доно. В мыслях Чонин помянул всех морских бесов разом. Наука на будущее — не распускай хвост перед женщинами, особенно при китайских купцах, и веди себя как простолюдин. Хотя китайцам его рожи вполне хватит и без манер. — Я не удивлюсь, если вы и стихи складывать умеете. — Точно нет. — Чонин даже ладони выставил перед собой, яростно открещиваясь от поэзии. — Жаль, что вы не пригласите меня на борт вашего корабля для короткого плаванья в заливе. И жаль, что не позволите пальнуть разок из пушки. — Сэфунэ сложила веер и с выразительной печалью потупила взор. — Но я всё ещё могу пригласить вас на конную прогулку. У меня даже есть конь для вас. Не такая уж и ложь. Чонин подумал о Серко. Они с Сэфунэ поладили бы. А вот в море выйти Чонину и впрямь не с руки. — Всё-таки не пригласите, — вздохнула ещё печальнее Сэфунэ. Под длинными ресницами заблестела слезинка. Какова лиса! Чонин молча восхитился, но он точно не относился к тем глупцам, которыми красотки с лёгкостью вертели. И женских слёз он тоже не выносил. — Приглашу, но не сейчас. Выйти в море без разрешения сюго не может ни одно судно в порту. У меня этого разрешения нет. Но если вы его добудете... — Чонин пожал плечами. Настойчивость Сэфунэ его удивляла, а ограниченность в действиях из-за неясных пока намерений Уэсуги раздражала, поэтому он ответил с неизбежной резкостью. Сэфунэ оказалась ещё умнее, чем он ожидал. Или осторожнее. Она приняла его резкость с поразительным смирением и воздержалась от ответной колкости. Женскими уловками она тоже пользоваться перестала, мгновенно сделав верные предположения по поводу натуры Чонина. — Полагаю, мы с вами ещё увидимся, — проронила Сэфунэ перед тем, как попрощаться. Она изящно развернулась и направилась вдоль лавок в сторону храма. Шла она без спешки, ступая маленькими шагами. За ней следовала положенная ей свита. Поскольку Чонин глазел вслед Сэфунэ, то не сразу заметил белое на песке у собственных ног. Наклонившись, он коснулся пальцами шёлкового платка. В уголке красовался вышитый алой нитью символ. Стоило ли сомневаться, что платок принадлежал Сэфунэ? Эта лисица отказалась от попыток обращаться с ним так же, как с большинством тех мужчин, что её окружали, но однозначно намекнула, что она заинтересовалась. Неожиданно смело и прямолинейно, даже необычно. Потому она и не спешила уходить. Хотела знать намерения Чонина. Эта схема была проста для Чонина. Он понимал, что если пойдёт следом за Сэфунэ и вернёт ей платок, то тем самым покажет, что ему нет дела до этой женщины с горячим нравом. Сэфунэ пыталась его окрутить, потерпела поражение, сделала выводы о его нраве и буквально задала вопрос напрямик, дабы получить ответ немедленно. Чонин понюхал тонкую ткань. Сладкий запах пионов немедленно напомнил ему о странном незнакомце на рынке. Если Чонин тогда встретил именно Сэфунэ... Но для чего знаменитой таю обряжаться в тряпьё и бродить по Миядзу в сомнительном виде? Ведь не ради же забав в игорном доме. Да и на кой бес ей игорный дом, если ей только за принятое приглашение платили немало? Платок в его руках не обрадовал Исэ совершенно. — Умеете вы производить впечатление, Фума-доно. — Хм? — не понял очередного намёка Чонин. — Таю не имеют привычки терять ценные вещи. Особенно такие, какие могут дать некоторым повод для ссоры с вами. — А, вы об этом... Я тоже склонен считать, что платок Сэфунэ обронила отнюдь не случайно. Хотя всё равно странно. — Отчего же? — Гайдзин не заслуживает внимания, не так ли? Исэ вздохнул и устремил на платок в руках Чонина тоскливый взгляд. — Кто этих женщин разберёт... У них своё всегда на уме. Правилам следуют мужчины, а для женщин правила бесполезны — всё равно найдут повод правила нарушить. Женщине разве что-нибудь запретишь? А уж красивой женщине... — Исэ снова вздохнул с заметной обречённостью. — А впрочем... может, оно и к лучшему. Если вернётся Хоши, вы ему наверняка не понравитесь, Фума-доно. Сильно не понравитесь. — Я и не надеялся ему понравиться. Нравиться я предпочитаю женщинам. — Со слабой улыбкой Чонин сложил платок и спрятал за отворотом куртки на груди. А Серко придётся всё-таки подарить этой хитрой и смелой лисе — они мигом споются. Воспрявшее было хорошее настроение Чонина вскоре быстро рухнуло в бездну; Уэсуги вернулся домой и решил испытать себя и своих воинов в искусстве владения мечом, потребовав, чтобы и Чонин на это посмотрел. Хуже того, Чонину тоже принесли деревянный меч. — Я купец, а не воин, — невозмутимо отрезал Чонин и отодвинул меч. Исэ тут же поклонился. — Фума-доно, прошу вас. В его взгляде Чонин прочитал предостережение. Остальные на Чонина посмотрели косо. Презрение они попытались скрыть только потому, что в их глазах Чонин всё ещё был акума. Дразнить демона открыто не осмеливался никто. В молчании Чонин взялся за деревянную рукоять и поднялся с циновки. Имени своего противника он не помнил, зато отлично видел нахмуренные брови. Его противник оказался в затруднительном положении: с одной стороны, недавние слова намекали, что Чонин не особо хорош, с другой стороны, Чонин был гостем, овеянным слухами. В конце концов, слуга Уэсуги не отличался глупостью и наивностью, раз уж не занимал место обычного воина. Он знал и о торговле Фума с южными кланами, да и о тамошних стычках наслышан был. — Ваша скромность заслуживает похвалы, — пришёл на помощь воину сюго Уэсуги, тем самым подсказав, что не следует считать Чонина неумехой. Зато теперь в сложном положении оказался Чонин. Он не мог пропустить слова Уэсуги мимо ушей и притвориться слабым, но и показать истинные навыки тоже не мог. В глазах всех этих людей Чонин предпочитал быть купцом, сидевшим на мешке с деньгами. Не больше и не меньше. Противник колебался и топтался на месте. Чонин задумчиво разглядывал его сначала, а потом — деревянный меч в собственной руке. Он любил парные клинки, хотя обращаться умел с любым оружием. Его стиль опирался в большей мере на скорость, стремительность и точность, и вот это он хотел бы скрыть. Однако же сюго на что-то рассчитывал. Уж точно не на способности купца. Сюго придержал серу, в которой Чонин отчаянно нуждался. И Чонин понимал, как крошечное проявление способностей могло повлиять на исход дела. Уэсуги определённо позвал Фума как кайнин, а не как купцов. Проваленная проверка сулила неприятности, поэтому Чонин не мог быть слабым. Но и показывать всё, на что способны кайнин, он тоже не хотел. Недооценивать сюго не следовало. Вряд ли Уэсуги настолько глуп, что не в силах догадаться о чужих мыслях. Чонин коротко кивнул и плавно повёл деревянным мечом, очертив перед собой незримый полукруг. Когда противник атаковал, Чонин всего лишь не позволял ему пройти за невидимую границу. Сначала сухие удары дерева о дерево звучали нечасто — воин проверял собранность и настороженность Чонина, ну а затем дело пошло веселее. Чонин не отбирал инициативу, он всего-навсего не подпускал противника и не разрешал ему преодолеть незримую границу. Для зрителей всё выглядело так, будто Чонин ушёл в глухую оборону. Понять же истинное положение вещей удавалось только опытным мастерам. — Достаточно, — проворчал Уэсуги, удовлетворившись видом взмокшего воина, с трудом переводившего дыхание. Положение так и не изменилось за всё это время: воин нападал, а Чонин не позволял ему дотянуться до себя. Вот только противник Чонина был откровенно измотан, а Чонин дышал ровно, легко и вполне мог продолжать в том же духе хоть до полуночи. Уэсуги прекрасно держал лицо — на нём и тени недовольства не отразилось, но в его недовольстве Чонин не сомневался. Потому что Чонин доказал с уверенностью своё превосходство, но не показал почти ничего из своих навыков. Более того, не имело смысла менять противника. Уэсуги понимал, что увидит всё равно то же самое — Чонин в такой манере мог продолжать с любым противником. Чтобы изменить расклад, требовался выдающийся мастер, использующий меч либо с той же скоростью, что и Чонин, либо с большей. Кто-то такой, кто сумел бы вывести Чонина из равновесия, чтобы он больше не пытался беречь силы. Чонин в это время лениво размышлял о происходящем вокруг. Например, о словах Исэ по поводу Асано и китайских купцов. Чем больше он об этом думал, тем меньше верил в добрые намерения Уэсуги по отношению к гостям. Может, Уэсуги и хотел испытать навыки Чонина, но к чему тогда устраивать поединки между воинами? Это имело смысл лишь при подготовке к неприятностям. Стало быть, Уэсуги не ждал ничего хорошего по прибытии Асано и китайцев. Планы в отношении Асано он, наверное, и строил, но вот в согласии Асано помочь этим планам осуществиться Уэсуги сомневался. Исэ подтвердил предположения Чонина вечером, когда наведался в отведённые гостям покои и принял приглашение на чай. — Господин Асано мог бы стать мостом между сюго, двором и сёгуном. Его должность довольно скромна, но род Асано очень богат. Господин Асано — человек настроения. Его положение твёрдое, поэтому он может себе позволить поддержать любую из сторон. Всё равно это лишь один шаг для него. Сегодня он дружит с сёгуном, а завтра — с канрэем. Что бы ни случилось, это нисколько Асано не заденет. Иногда мне кажется, что всё вокруг — развлечение для него, не больше. — У него есть земли? — небрежно поинтересовался Чонин, скрывая живое любопытство. Но здравый смысл заставлял его предполагать это. Ведь твёрдое положение одни лишь деньги обеспечить не могли. Если человек в этих землях богат, то ничто не помешает прочим напасть и деньги отобрать. А коль уж Исэ сказал, что Асано такого поворота не боится, значит, этого Асано так просто не достать. — Да, у господина Асано замок в двух днях пути отсюда. Его замок считается неприступным. — В горах? — Нет, на озере. Подход всего один, но там подъёмный мост. Озёрная дорога очень узкая, а берега далеко. Атаковать в лоб бессмысленно. Чтобы взять этот замок, потребуется долгая осада. Но, возможно, и в ней смысла немного, потому что в замке свои источники. — Озеро глубокое? — Верно. — И стрела с берега не долетит? — Нет. Только с моста, но там неудобная позиция для стрелков, ещё и ветер переменчивый. Захватить замок пытались несколько раз, но ничего не вышло. Да и после первой осады господин Асано распорядился внутри замка разбить участки. Теперь помимо запасов там ещё и свои свежие овощи есть всегда. — Предусмотрительно, — одобрил Чонин. В таких условиях замку и впрямь осада не страшна. Говорить же, что всё равно существуют способы взять этот замок, он не стал. В конце концов, это не его война. Ему вообще дела нет до Асано и китайских купцов. Чонину нужна сера, а сера на складе Уэсуги. — Зачем сюго этот господин Асано? — Сам господин Асано ему ни к чему, но деньги господина Асано были бы весьма кстати. Только господин Асано вряд ли решит просто так помочь канрэю. — У сюго есть план? — Возможно, — уклончиво ответил Исэ и попрощался, пожелав Чонину доброй ночи. Чонина уже ждали слуги, приготовившие ему место для сна, но теперь помимо девушки, которую он так и не взял на ложе, у перегородки сидел миловидный юноша. И девушка, и юноша поклонились. Оба с испугом следили за его ступнями, будто те в любой миг могли превратиться в зыбкую дымку. Чонин отчётливо чуял их страх. В своё время Чонин доставил немало неприятностей дяде. Не то чтобы это оказалось неожиданностью при обуреваемой страстями натуре Чонина, но их положение изменилось. Однако Чонин одиннадцать лет жил так, как и полагалось отпрыску благородного семейства. И одна лишь мысль, что именно он должен чем-то поступаться, выводила его из себя. Прежде те люди, что занимали схожее положение или даже более высокое, считались с его желаниями. Те же, кто находился ниже Чонина, не просто считались с его желаниями, а почитали за благо немедленно их исполнять. Поначалу Чонин вообще не понимал, почему привычный порядок больше не соблюдается. Он считал, что изгнание и преследование не должны так значимо отражаться на его жизни. Когда же он вступил в тот возраст, что лишал его статуса ребёнка, бунтарские стремления достигли пика. Чонин был нетерпелив, непримирим, вспыльчив и обидчив. При этом он обладал беспримерной гордыней и безрассудной храбростью. Увещевания дяди только сильнее распаляли его недовольство и подталкивали на путь, усеянный сплошными ошибками. Ошибки не принесли опасных плодов, но речь не шла о везении. Просто окружающие их люди понимали разницу в положении и заботились в первую очередь о собственной безопасности. Только поэтому у дяди не болела голова из-за внезапных незаконнорожденных детей. И дядя в конце концов добился своего, когда Чонин совершил очередную ошибку. Тогда дядя впервые взял Чонина с собой к южным кланам. Разумеется, Чонин не отказался от хозяйской заботы и предназначенной для его ложа девушки. Это едва не стоило ему жизни. Совсем не та плата, какой он отделывался прежде. Зато последствия порадовали дядю. — Ты гляди, какой шёлковый стал. Ну что, больше не чешется? Мрачное ворчание в ответ только ещё больше дядю развеселило. Хотя отчасти он был прав — Чонин начал ценить опыт и поубавил пламя безрассудства. И запомнил как следует, что всему своё время и место. Большинство семейств в Чине не прятали от него дочерей, как и хэнё. Дядя смотрел на это косо, но молчал. И Чонин знал, о чём дядя думал, как знал и то, о чём думали семейства в Чине. В Чине многие надеялись, что Чонин свяжет себя прочными узами с кем-нибудь из красавиц. Не сейчас, но позже, когда затихнет шум и мятежников искать перестанут. Ну а хэнё вообще ни беса не боялись. У них главенствовали женщины, всё имущество по женской же линии передавалось, и их женщины обладали свободой до такой степени, что им не требовалось и в брак вступать. В тот раз, когда дядя снова поймал Чонина на горячем четыре года назад, хэнё как следует дядю потрепали. Чонин до сих помнил крепко сбитую старейшину в бусах из ракушек. Она задиристо подбоченилась и ткнула дядю твёрдым кулаком в грудь. — Что орёшь? По доброй воле всё было. Девка не слепая, хорошую кровь видела. Захотела и пошла. Дело молодое. Вот и не лезь, старый ты хрыч. Без тебя сладят что да как. Дядя не пасовал и перед превосходящими силами врага, но из поселения хэнё удирал, поджав хвост. Ему там и слова сказать не давали. И Чонин ума приложить не мог, как Бэкхён собирался после свадьбы жить в таком месте. Бэкхён сам-то языкастый и неуживчивый, но заклюют же его там. Но Бэкхён почему-то не боялся и лучился по-дурацки счастливой улыбкой. Тихо хмыкнув, Чонин встряхнулся, чтобы избавиться от воспоминаний, и задвинул перегородку, оставив юношу и девушку по ту сторону. Сейчас время и место вполне подходили — он нужен Уэсуги, и Уэсуги незачем от него избавляться, но у Чонина на эту ночь были планы. Стоило ему погасить фитиль в плошке с маслом, и в дальнем углу зашуршало. — Вот, принёс одежду, — зашептал Бэкхён, придвинув к Чонину тюк. Внутри нашлись простые свободные штаны и такая же простая короткая рубаха. В такой одежде по Миядзу ходили те, на кого прочие не смотрели. Эта. Неприкасаемые. Чонин закрепил на голенях и предплечьях кожаные чехлы с ножами, быстро переоделся и взял из рук Бэкхёна широкополую соломенную шляпу. После они вместе двинулись по верандам. Бэкхён уже исходил тут всё и знал, где под ногой не скрипнет. Пробежав через сад, они двумя тенями перемахнули через ограду. — Да, я уже слышал про купцов, — кивнул Бэкхён, тоже нахлобучив широкополую шляпу, хорошо скрывающую лицо. — Вообще купец всего один, но его сопровождают какой-то вельможа-путешественник и воин. Они все притворяются, что не понимают местных, но слухи ходят, будто они что-то ищут. Купец этот вроде как подарки Асано привёз, а путешественник показывал Асано фокусы, вот Асано и таскает их теперь с собой. Якобы языку учит. — А ты что думаешь? — Чонин бросил быстрый взгляд из-под шляпы на пустынную дорогу. — Я думаю, что их послали сюда с каким-то заданием. Ну а что то за купец, если он ничем не торгует, а лишь подарки раздаёт? Ещё и воина таскает с собой вместе с вельможей. Охрана? Ага, как же. Мой нос чует брехню. Большую и вонючую. — Ладно. Подождём, пока они явятся. Что с Сэфунэ? — Мутная она. Никто ничего не знает. Как будто она из воздуха взялась. Её наставница, Каори, особа известная. На мужчин слабовата, но очень уж ловка. В своё время была в столице первой красавицей. Чуйка у неё на покровителей. Сковырнуть её пытались да не смогли. Сейчас она вообще недосягаема, потому что наставница. Как ученицу пристроит, так сразу и в монастырь. Но я подозреваю, что монахиней она будет только на словах. Если заручится поддержкой кого из влиятельных господ, то сможет жить в его доме и мутить воду при дворе. Шалить, как прежде, уже не сможет, — на неверность в таком случае посмотрят косо, но в целом... Ученица её — лакомый кусок. Она обещана дзито, но обещание, сам понимаешь, то такое дело... Тут все спят и видят, как они лакомый кусок из рукава дзито стащат. Сэфунэ эта ещё не прошла обряд мидзуагэ, и тут все спорят, сколько дзито за это дело запросит. Никто не сомневается, что дзито решит заработать и продать кому-нибудь невинность Сэфунэ подороже. Чонин нахмурился, но промолчал. — Я поболтал с прислугой из весёлого дома, — продолжил Бэкхён. — Они намекнули, что Сэфунэ замуж за дзито не особо рвётся. Ещё они языки развязали и на то, что наставница и ученица спорят часто. Дескать, Сэфунэ отвертеться хочет, и ей пока везёт — дзито при дворе. Но если он вернётся, то выхода у неё не будет. Либо она поспешит и сделает что-то до возвращения дзито, либо... — Бэкхён развёл руками. После этого короткого доклада оба направились поближе к порту, где всё ещё валил пар из бань, мигали фонари над низкими столиками и порскали туда-сюда чумазые ребятишки, разносившие выпивку. Там же попадались гирлянды из цветных бумажных фонариков и пёстро одетые юдзё, подзывавшие клиентов. Яркие одежды они небрежно сдвигали, чтобы обнажить плечи. Народа на улицах оказалось больше, чем Чонин мог предположить. После он вспомнил о празднике и тоскливо вздохнул. В праздничной обстановке их с Бэкхёном не особо гнали прочь, но замечали и с нетерпением ждали, когда же они уберутся. Их вид плохо сочетался с праздником. Поразмыслив, они с Бэкхёном прикинулись попутавшими восток и запад от щедрых возлияний и поплелись вдоль ограды, то и дело плюхаясь в пыль. Никто не удивился, когда после очередного падения они уже не поднялись и остались валяться у изгороди. Место Бэкхён присмотрел неплохое — они прекрасно слышали ленивые разговоры, что велись вокруг. Правда, пока все говорили о какой-то ерунде. Они уж подумывали подняться и пройти чуть дальше, когда кто-то прямо за изгородью принялся жаловаться на китайских купцов. Чонин и Бэкхён задержали дыхание в одно и то же мгновение и не дышали, пока не дослушали тираду до конца. Что ж, теперь они знали, что купцы в Миядзу уже прибыли и ждали только приезда Асано. — Слыхал, сюго прибрал к рукам всю серу. — А то, я тоже слышал. Ещё нищий какой-то всё вынюхивал, куда серу увезли. — А кто б не вынюхивал? Никогда такого не было. Обычно серу скупали пришлые торгаши, а тут сам сюго ни с того ни с сего... Прочие речи заглушило уличное шествие. Там били в барабаны, тренькали и задорно покрикивали. К шествию то и дело присоединялись горожане и кружились, взявшись за руки. Человек в красно-белом балахоне шагал посреди улицы и нёс на голове огромную соломенную корзину. Время от времени он тряс корзину, подбрасывал и швырял в людей туго скрученные бумажки с предсказаниями из храма Коно-дзиндзя. Бэкхёна и Чонина вниманием не обделили — их резво подняли, ухватили за руки и стали кружить, увлекая с шествием дальше по улице, ещё и предсказаниями обстреляли. Веселящийся в шествии народ чуть погодя отыскал себе новых жертв и выпустил наконец Чонина и Бэкхёна из плена. Чонин без задней мысли развернул скомканный листок. — Ого, битва! А у меня свадьба. — Бэкхён сунул Чонину под нос своё предсказание. — С кем будешь биться? — Тут противника найти несложно, — фыркнул Чонин, бросив бумажку под ноги и втоптав в песок. — И не говори, грызутся постоянно. Неужели им всё мало? — Бэкхён сердито сплюнул и нахохлился. — Обычное дело. — Чонин поправил поля шляпы. — Дядя говорит, что с полным трюмом обойти эти острова морем ничего не стоит. Слишком мало скудной на урожай земли и слишком много людей на ней. Кровопролития неизбежны. Когда людьми владеют чувства, мир полон красок, и тогда смерть и жизнь кажутся незначительными в огне обуревающих страстей. Только когда у человека есть всё, что ему нужно, и он уверен, что его дом и всё в нём в безопасности, только тогда человек будет слишком ленив и не поддастся зависти всерьёз, не станет проливать кровь попусту. Что хотел ответить на это Бэкхён, Чонин не узнал, потому что на них навалилась новая волна весело празднующих людей, щедро разбавленная лицедеями и танцорами. В шуме и гаме они разделились. Чонин ухватился за изгородь, только потому на месте и остался. Он пытался высмотреть Бэкхёна в кутерьме, но недолго. Его поймали за рукав и потянули в прореху в изгороди. Сначала Чонин хотел высвободить рукав из цепких пальцев и получше разглядеть размытую в тенях фигуру, но передумал, уловив сладкий аромат пиона. Он последовал за тенью до спящего в сумраке дома по другую сторону сада. Дом у изгороди в ярких огнях уж точно не был баней — там пьяно смеялись и играли на кото. Ну а этот дом... Тень с запахом пиона увлекла Чонина к дальней веранде, куда уличный шум и вовсе не долетал. Чонин напредставлял себе всякое, но уж точно не прижатый к горлу острый стилет. Оружие прижимали не слишком умело, зато уверенно. Чонин молчал и отчаянно пытался разглядеть лицо в редких бликах тусклого света. — Сколько стоит место на борту вашего корабля, Фума-доно? — Боюсь, если ваша рука сейчас дрогнет, О-Сэфунэ, ответа на этот вопрос вы не узнаете никогда. Кстати, вы наступили мне на ногу.