Зависимость

      Какаши проводит линию от скулы до подбородка большим пальцем по чистой коже чужого лица мягко, с особой нежностью; она почти непостижима ему самому, но это чувство и есть то, ради чего стоит вставать с рассветом.       Это любовь.       Учиха Саске, чьи ресницы подрагивают из-за полосы света (шторы неплотно закрыты), и те уже не кажутся такими смольными, как вечером, спит чутко, но ощущает себя в особой безопасности рядом с Хатаке — и это чертовски льстит. Учиха не открывает глаза, он все еще дремлет, и тягучая слабость утра разливается по подтянутому тренировками телу.       Учиха Саске по-настоящему красив. Это можно было бы игнорировать, но нельзя было отрицать.       Но Какаши, в свое время, не проигнорировал. И теперь был неимоверно тому рад: один заговорил, другой ответил. И в диалоге, глаза в глаза, со временем можно было разглядеть красоту еще и внутри.       Какаши вздыхает. Это настолько чистое чувство, что в ней почти — почти — нет места разъедающей страсти. Что-то намного более ценное в конечном итоге оказалось в его руках: не тело, но душа.       — Просыпайся, соня, — тянет он и в ответ получает мычание, — новый день, — раскрывает шторы, и свет врывается красками в комнату, полную творческого беспорядка. — Наш день, как мы и договаривались.       Но вот звонит телефон, и Саске шарит рядом рукой, чтобы ответить. Какаши смиренно ждет окончания диалога, а затем убирает устройство, задумчиво смотря на сонного брюнета, которому пока что все равно — не проснулся.

***

      Но под конец день как-то определенно не удавался.       По асфальтированным дорогам было приятно ходить, слабый летний ветер в спину подгонял вперед. За зеленью остался душный город, в длинной тени деревьев можно было просидеть часами. К вечеру менялся только цвет и плотность шума, долетающего с прилегающих дорог. И тени становились темнее, не злобными, но полными тайн: в них можно было скрыться вместе со своими секретами.       — В кино мы уже не успеем, — пассивная ярость Саске была определенно одной из самых милых его вариаций проявления этой эмоции. Он отвернулся, пытаясь не показывать разочарования, наверное, ситуацией в целом, и с его лица ушел последний луч солнца, что скрылось за деревьями.       — Если сможем найтись, и поторопимся, то еще успеем, — успокоил Хатаке, хотя знал, что нагло врет. Да и не особо это помогло, потому что телефон-то Саске дома оставил, но наручные часы и голову — нет. Потому его лицо не посветлело, и Какаши вздохнул, опять, понимая, что убедить не получилось.       Вокруг не было ни души. Этот лесопарк обычно был полон велосипедистами разной степени профессионализма, но именно здесь и сейчас тут пустовало — слишком уж далеко они зашли в своей прогулке. Какаши умел ценить прекрасное в тихом и безлюдном, и когда другие не делали того же, как сейчас Учиха, чересчур занятый негодованием от того, что что-то идет не по плану, Хатаке было свойственно попытаться каким-то образом обратить его внимание на внешний мир.       Прокашлявшись, он опустил голос, чтобы звучать мягче и убедительней, как того порой требовала его работа:       — Пускай даже не успеем. Ничего критичного в этом нет. Давай найдем лавку и просто присядем. Небо очень красивое, — оно правда стало необычно фиолетовым, и в каждом новом месте, куда не потянись, наверняка был свой неповторимый цвет этой палитры.       — Просто… — он даже не поднял глаза на предложенный предмет обсуждения, — если бы не твое желание оставить меня без средств связи, мы бы не заблудились!       — Тебя слишком часто беспокоят с работы. Ты просто не в состоянии отдохнуть, — он остановился, прекращая идти куда глаза ведут и утягивая за собой же Учиху, который впился в него обвиняющим взглядом.       Но для него в ответ у Какаши нет ни капли злости. Только нежность, любовь и все то, что Саске никогда обычным образом не получал в ответ на свою резкость. Он поймал темный взгляд человека, держащего его теплой рукой за ладонь, и сдался, поворачиваясь и ступая ближе, потому что хотел. Потому что не чувствовал преград. Какаши был с ним невероятно терпелив и спокоен, это, вероятнее, было ценнее всего.       — Просто открой гугл-карты, чтобы мы смогли попасть на свой последний ряд, — пробормотал Саске, положив голову на плечо мужчины, все еще ловя взгляд и походя, наверное, на черного кота, ластившегося и желающего, чтобы его погладили.       Черт, Хатаке был невозможно доволен тем, что носит маску, потому что это было по-настоящему мило, и от такой картины к щекам сама по себе подливала кровь. Он неловко пошарился в карманах штанов, вытягивая смартфон, и все-таки протягивая его молодому человеку.       — Почему?.. Интернет не работает, — нахмурился Учиха, и Какаши тихо засмеялся, забирая устройство обратно.       — Ну, наверное потому, что я забыл оплатить задолженность.       Учиха Саске закрыл глаза и опустил голову, что свидетельствовало о бушующей бури внутри него, но в конце резко выдохнул и просто сказал:       — Все идет не так.       Какаши мог бы согласиться, но не хотел. Эти моменты бесценны.       Потому что отдых на ближайшей скамейке мог быть равноценен кино, мог быть даже лучше.       — Тут спокойнее, — привел все тот же довод мужчина, прижимая к себе угрюмого Саске. Тот не сопротивлялся, но все так же не источал позитив. В такие моменты Какаши вспоминал об их разнице в возрасте (боже, десять лет), о том, как семнадцатилетний Учиха покорил его своим умом и целеустремленностью в обучении, которой мужчина непомерно гордился и восхищался в равных соотношениях. Все это заставляло его любить и закрывать глаза на любые не слишком приятные вещи в отношениях, которые, мужчина уже знал, все равно не могут быть идеальными.       — Ну а делать-то мы что будем? Домой мы завтра что ли пой… — он привычным, быстрым жестом стягивает маску, наклоняясь к собеседнику, накрывая чужой рукой свою. Какаши не так часто его целовал, больше ждал инициативного разрешения от самого Учихи. Но сегодня можно было сделать исключение.       Саске сразу замолчал. Это чувство не было ему привычным, но его накрыло воспоминание о самом первом поцелуе, когда мужчина где-то год назад слушал его истории из детства, рассматривая его лицо таким же взглядом, с теми же чувствами, что и целовал. Тягучее внимание, абсолютное понимание.       Поцелуй разорвался, но эта тишина, оставшаяся после, в вечерней тьме казалась естественной и неотделимой.       — Ма-а. У нас уже был примирительный поцелуй, может, будет и примирительный секс? — реплика мужчины почти не испортила момент.       — Тц, это все твои книжки, — свободной ладонью Саске вцепился в чужое лицо. И завязалась привычная перепалка.

***

      — Оплатить телефон с карты? А так можно было? — удивляется Хатаке, идя под руку с Учихой, все-таки отвоевавшим себе смартфон.       — Представь себе, — ответивший уже грузит карту местности. — Вот видишь?       — Значит, идем прямо? — он показывает рукой по направлению.       Саске молчит, задумчиво глядя на освещающий их лица экран, думает, сколько пропущенных вызовов ему позже придется разгребать из магазина, продавцы которого все так же глупы и не могут банально заполнить полки по оставленным им указаниям. Но в конце концов закрывает глаза и блокирует устройство, отдавая его Какаши:       — В принципе, можем еще пройтись.       Зависимость у него не от телефона, как мог бы думать Какаши, а от людей. И ведь Какаши — самый главный человек.