Пам-пам-пам!

— Пам-пам-пам, руку вверх, Три-четыре, и прогну-улись, Раз-и-два, чётче ногу, Три-четыре, и прыжок! Колено жёсткое! Сильное колено!       Он совершенно не изменился.       Намджун наблюдает это странное природное явление уже, дай бог памяти… Боже, как давно это было… уже восемь лет почти? Человек, совершенно неподвластный славе.       Арми любят повторять, что мальчишки остались такими же, какими были в начале пути, и слава, обрушившаяся им на голову как ушат холодной воды, совсем никак их не изменила.       Изменила, конечно. Каждого прогнула и выплавила под себя. Каждого перекроила и перештопала, выгнула и сломала в нескольких местах. Все из них сейчас другие.       Только не он.       Джина слава согнула. Давила на его сильные плечи и мягкую всепрощающую улыбку, прессовала, вгоняла в землю его детскую наивную веру во всеобщую доброту и щедрость. Она хлестала его палками, и это было очень больно. Она отвечала тычками на его распахнутые миру глаза и уверенность в том, что на добро и всепрощение обязательно ответят тем же. Казалось, в нем эти чувства неистребимы. Но он, кажется, и сам не заметил, как в затопляющем некогда своим искрящимся позитивом взгляде старшего хёна поселилась обреченная циничность — такая, какая обычно бывает у людей, которые смирились, что всё не так, как рассказывали детские сказки.       Юнги… Юнги слава научила носить маски. Закрывать ими свою кипучую, бьющую струями честность. Она великодушно оставила эту честность в его текстах, в его звуках, в его аккордах… А вот в улыбке его — не оставила. И поэтому Юнги улыбается из-за маски. Потому что вот эта распахнутая миру, обнажающая дёсны улыбка — это не Юнги. Вернее, не совсем Юнги и не всегда Юнги. Она становится настоящей, когда Юнги счастлив. Она прорывается мгновениями, моментами, вспышками. Но потом снова прячется. Конечно, это не значит, что Юнги неискренен. Он искренен всегда. Но умеет вовремя нацепить маску, когда боится, чтобы кто-то вдруг не добрался до самой сути его улыбки и не разрушил ее изнутри.       А вот Хосок… — Пам-пам-пам, справа к центру, Прогибаешься навстречу, Пам-пам, резче, резче, ухо-о-одишь, Три-и-выше, пам-пам-встали…       Его самого, Намджуна, слава сделала собранным и расчетливым. Когда надо. Когда вокруг вспышки и нужно СООТВЕТСТВОВАТЬ. Намджун оттаивает только там, где тепло, где звучит чуть скрипучий родной смех, где тонкие пальцы проходятся по оголенному плечу, и плотно задернуты шторы, и плотно задернута жизнь, чтобы, не дай бог, никто не подсмотрел и не украл эти моменты. Намджун всегда вынужден прятаться и прятать — даже на виду у всех, даже если крупным планом и на большом экране — прятаться. Намджун ловит себя порой на желании спрятаться куда-нибудь самому.       Чимина… Чимина слава научила выгодно торговаться. Продавать свои взгляды и свой замечательный, потрясающий, добрый смех. Продавать свои шаловливые искорки в глазах. Иногда Намджун с трепетом и легким холодком в груди высматривает мелькающую за этими улыбками и этим смехом холодную сталь крепкого стержня, который пронизывает Чимина насквозь и не дает ему сломаться. Но позволяет гнуться и прогибаться под разные предложенные обстоятельства. Чимин научился делать это виртуозно.       Тэхён. В Тэхёне слава воспитала мужчину. Она подняла его за грудки и вытряхнула из него остатки детской егозистости, стряхнула с него всё это напыление милоты и доверчивости, раскрытости каждому, кого ни встретишь, готовности расплавиться, раствориться в каждом. Тэхён стал серьезным и стойким благодаря славе. Или вопреки. Но страшное во всем этом то, что там, за мужскими крепкими плечами и плещущей через край харизмой, все еще бьется очень теплое и плавкое сердце, которое упорно не хочет меняться, и всякий раз, когда плачет Тэхён, Намджун словно видит сквозь его грудную клетку, сквозь ткани брендового шмотья это еле заметное, но все еще очень горячее фиолетовое свечение. Чонгук. Чонгук впитал от этой славы все, что она всучила в его детские ручонки. Наверное, именно поэтому и появились все эти мышцы и кубики на прессе — ноша-то довольно тяжелая. Неподъемная для многих. Но он схватился и несёт. И вряд ли кто-то, когда рассуждает о том, какой макнэ бантан молодец, столько времени проводит в спортзале, наращивая мускулатуру, отдает себе отчет, что в жизни мелкого есть вещи гораздо тяжелее гирь и штанг.       А вот Хосок… — Раз-и-Гукки! Где твои плечи? Три-четыре, в пируэте уходишь, Чимини, Пять-и-шесть-и-где у нас Тэхён стоит? Широко на пятках стоим-не двигаемся — семь-и-восемь…       У каждого из них появилась броня. Надежная, наращенная слой за слоем, плотная настолько, что не пробиться. Хотя иным удается.       И только у Хосока этой брони нет. Он так и остался обнаженным. Честным. Строгим к другим и к себе. В первую очередь, к себе. Гибким, и только из-за этой гибкости он не сломан до сих пор: гнётся во все стороны, стонет, но гнётся. И пока не ломается. Но вот защищаться совсем не умеет. Совсем.       На чем он держится? На сконцентрированном профессионализме, который течет по его венам вместо крови? На выкристаллизовавшейся с детства, да так и не растаявшей под софитами, болезненной, саморазрушающей доброте? Такой, с которой люди, втоптанные в грязь, протягивают переломанную тяжелыми подошвами руку, чтобы подхватить поскользнувшегося на этой грязи своего обидчика? Такой, которая заставляет запихивать клубящиеся где-то под кадыком слезы внутрь души и улыбаться, чтобы никого не потревожить своей печалью? На чём он держится до сих пор? — Джуни, — ласково зовет Хосок задумавшегося Намджуна. — Ты чего не идешь отдыхать? Не жди меня, я еще поработаю: у ребят отлично получается, ты видел?       Намджун хватает за влажный от пота затылок это упрямое, трудоголичное на грани истерики создание, притягивает к себе так, чтобы уткнулся лбом куда-то в ключицы, сухо сглатывает. — Ты чего, Джуни? — вспыхивает Хосок. — Люди же здесь! — Пойдем домой, а? — просит лидер. — Пойдем. Парни справятся без тебя, они уже выучили эту связку, прогонят сами. А? Пойдем?       Хосок смеется: — Да я ж не усну — совесть замучает! Нет уж, вот отлакируем, и я сразу же приеду, лады?       И, ведь, правда же, не уснет.