Хризантема

      Она была как хризантемы. Не те, что выставляют в фигуристые вазы, наоборот, — те, что без пары лепестков или с подошвенной грязью на листьях, поломанные, валяются возле.       Не потому, что она любит розовое; не потому, что таскает рюшечки да бантики и гипюровые ткани; не потому, что в ее гардеробе есть пышная белая шляпа размером в две ее головы с атласным бантом; не потому, что от нее вечно пахнет цветочным шампунем. И даже не из-за своего дурного характера, пусть он тоже приложил руку. Она просто тонкая и противная, как чертовы цветы, которые он так ненавидит. И сейчас, выдыхая изо рта серый дым, не понимает целостно всего этого парадокса. Ее же он любит.       Мужчина докуривает дешевую сигарету и заходит внутрь большого цветочного магазина, охлажденного тучей кондиционеров. Оверсайзовая белая футболка на теле расходится складками, а по рукам мелкой стайкой ползут мурашки. Здесь особенно светло и даже синевато от светодиодных ламп, встроенных в высокий потолок, и он морщится далеко не от этого — от мерзкого запаха стеблей и бутонов. Продавщица — пресловутая женщина в очках на ниточках — перебирает плетеные корзины с какой-то зеленью внутри и выплевывает стандартное приветствие, которое он игнорирует, подходя к уже собранным букетам в целлофане или крафтовой бумаге.       Она всегда любила багряные пионы, чтобы, как в фильмах, небрежно брошенные они оказались на ее коленях. И он, дурак, один раз повелся — подарил их ради ее улыбки, тянущей уголки губ наверх. А девчонка просто вырвала им лепестки, сказав, что всегда хотела это сделать — искупаться в ванной с теплой водой и ярко-красными цветами; но не заурядными розами. Потому что они ей, блядь, не нравятся.       Кирилл расплачивается за третий на неделе бело-розовый букет, мерит шагами напольную плитку к выходу, попутно чиркая кому-то коротенькое смс, и, звякнув дверным колокольчиком, выходит на дождливую улицу, тут же опуская пахучие цветы. Он никогда не носит эти гребаные хризантемы у лица — только бутонами к асфальту.       Он заметил, что девчонку постоянно тянет на экзотику, но все равно таскает ей что-то простецкое — вроде собранных в одну мешанину цветов, пусть не знает и половины названий, — потому что об очередную аглаонему точно сломает язык. Лиза все равно будет бережно заботиться о них, меняя воду в стеклянных графинах: вазы она все перебила, когда училась рисовать стекло масляной краской. Художник из нее вообще агрессивный: холсты режет своим складным ножичком, фрукты потом отдирает от стен, а тюбики с краской покупает каждую неделю новые и новые, как только плотные шторы ее комнаты снова пропускают солнце внутрь, а девчачья истерика исчерпывает себя.       «Творческий кризис» — ее плесневелый ответ на любое «кто обидел?».       Недавно она пастелью пыталась написать градиентный пейзаж, кстати, — конечно, измазалась вся, но была довольна своим каракулям, которые точно не складываются в ее изначальную задумку. С тех пор она — авангардистка.       Реалисты тухнут.       Это прямая цитата с того вечера, когда они в обнимочку валялись под пледом и смотрели какую-то вечернюю комедию по телевизору в ее мастерской — ее маленькой комнатке.       Я хочу что-то новое для себя.       И на следующий же день пошла на художественную выставку современника, распиаренного в сети и газетах. Ей было наплевать на то, что этот холл с полотнами у черта на куличиках. Ровно так же, как и на возможность опозориться своими нулевыми познаниями в классике авангарда. Лиза даже умудрилась получить его автограф на своей собственной картине и радостная приплелась домой к вечеру на ватных ногах — это он узнал утром, когда девчонка сорок минут ему рассказывала: о лекции, прочитанной для желающих, о потрясающем искусстве, которое должно цвести, и о финтифлюшках, купленных с раннего утра в ближайшем профильном магазинчике; он был практически в ее доме.       Краска, кисти, даже чертов мольберт на замену старому с заклеенной пластырем ножкой. Она закупилась еще и картиной с той же выставки — кружки да точки, как сказал Кирилл, стоило ей снять газету с полотна.       Луна в звездном небе, как сказала художница, обиженно накуксив губки и отвернувшись обратно к комоду, куда пока еще аккуратно раскладывала акварель и непонятно для чего купленный мастихин: у нее и так валялось два в том же выдвижном ящике. Мужчина криво ухмыльнулся — помнит, что она совсем недавно хвасталась ими и прижимала к груди, рассказывая о тоннах засохшей краски и непонятных коричневых оттенках, которые должны были быть вообще желтыми…       А еще она часто плакала — это уже его наблюдения, — поэтому в их образовавшейся тишине почти сразу прорезались сдавленные девичьи всхлипы. Мужчина бы и не заметил, не будь они одни в этой комнате: она все так же активно шуршала пакетом и стопочками выкладывала маленькие картонные коробки, словно ничего не произошло.       Ничего и не произошло. Тупое разногласие — тупая затянувшаяся молчанка.       Но, видимо, только он так думал, потому что девчонка ему нагрубила; потом, когда плечи перестали дергаться, а от слов не болело в глотке. Тогда они впервые поссорились, к слову, и Лиза захлопнула за ним дверь слишком шустро и безжалостно, хлестнув длинными волосами себя по лицу. А затем, вместо того чтобы изобразить геометрией тарелку с персиками, она тихо, перед сопливой мелодрамой, сгрызла все фрукты, размазывая соль по лицу то ли от фильма, то ли нет.

***

      — Мам, мамочка… — Сонный голос из приоткрытой двери женщина услышала даже сквозь шумное масло на блинной сковородке. — Можно я сегодня пропущу занятия у Максима Игоревича? — И приглушенный скрип старенькой кровати, оповещающий, что девушка-таки поднялась с нее.       Впрочем, об этом говорили и глухой стук подошвы тапок об половицы, и появившаяся в дверях фигурка, потирающая глазницы кулаками. Вид ее был на троечку, если честно: две красные полоски на щеке от подушки, лохматые волосы и лопнувшие в глазах капилляры. Она даже не переоделась на ночь — стояла в своих излюбленных джинсах и мятой футболке, переминаясь с ноги на ногу.       — Почему? Он тебя ждет.       — Голова трещит, мам, — Лиза вымученно тянет обращение, актерски сутулясь в дверном проеме, словно отрабатывала этот прием заранее (что, собственно, так и есть). — Если сегодня пойду — сдохну.       Девушка пальцами виски проминает, глубоко вдыхая и выдыхая воздух, — ну точно играет в симулянта. И мать ее это прекрасно видит, иронично выгибая бровь и руку с кухонной лопаткой. Каждое новое занятие — новый и новый спектакль: ухо болит — «застудила перед окном», горло краснющее — «ангина, мам, точно ангина», зубы ноют — «от погоды, наверное»; и это только первые три отмазки за этот месяц.       Женщина губы в одну тонкую полоску сжимает, выпуская какое-то тихое «охохонюшки хохо». На сковороду доливает блинное тесто из зеленой миски — то сразу подхватывается и румянится, — а на прошлый бросает маленький кусочек сливочного масла. Миска — в мойку, а розовый фартук с какого-то мастер-класса для домохозяек — на крючок для полотенец. В этом доме вообще все не на своих местах, и Лиза, вместо того чтобы уйти к столу, садится на кухонный шкафчик, тапками отстукивая по деревянной дверце непонятный ритм. Голова резко прошла — видимо, метеоритные бури сегодня ушли стороной.       — Это в последний раз, — устало лепечет мать, рифленую тарелку унося на белую скатерть. Лиза зачем-то кивает в пустоту: ее все равно никто не видит, как и легкое движение головой. Женщина садится за стол, постукивая ложкой об керамику чашки — размешивая сахар в крепком кофе, и добавляет: — В четверг ты идешь.       Девчонка радостно соскакивает на пол, шлепая тапками, и подходит к горячему чайнику. Рядом стоит неизменная стоечка с подвешенными кружками чуть ли не на любой вкус и цвет: какое-то время назад Лиза коллекционировала их, покупая в каждом магазине по самой красивой; и ей совсем неважно: пришли они просто за батоном хлеба или то был торговый центр. Улыбается по-детски, смешно растягивая губы, берет самую зеленую из них — о, а уж оттенков достаточно: лесной, пигментный, аквамариновый… — и засыпает любимый вкус бергамота в кипяток.       Пара хлопков дверцами без автодоводчика, и Лиза уже к столу подходит, ударяя дном кружки об столешницу. В какой-то книжке, или даже не книжке, она вычитала, что чай заваривать нужно в течение семи минут, чтобы с водой обменялись все вкусы — а потом уже сахарить или добавлять корицу. Насыщенности не будет же, ну. Поэтому она придвигает к себе тарелку и чашечку с ароматом абрикоса — ее любимым джемом.       — А ты почему сегодня так рано? — спрашивает Лиза, ложкой размазывая по блинчику сладость. Ей нравится потом их скручивать треугольником, а сахаром как клеем лучше лепится.       — А? Да сменщица заболела, попросили выйти сегодня на работу, — отвечает, кусочками отрезая блин сервировочными приборами. Обычная женщина, а заскоков на аристократичность — хоть отбавляй. — Меня Любаша как-то подменила, когда ты не смогла снять показатели с счетчика, вот теперь моя очередь.       Лиза сморщила лоб от упоминания тех проклятых показателей, недовольно выплюнув какое-то оправдание набитым ртом, успешно пропущенное матерью мимо ушей. Вместо этого она услышала только новый вопрос:       — Вы с этим твоим мальчиком еще не помирились? — Девушка даже подавилась, округленными глазами глядя на завтракающую женщину.       — Чего?       — Ну с тем… Кирюшей, кажется. Он к нам заходил еще часто. — Мать лукаво подняла взгляд на застывшую едва ли не трагикомично дочь и отправила новый кусочек на вилке в рот. Мальчик? Заходил? Она-то откуда пронюхала об этом? Лиза точно помнит, что никогда не заявлялась домой с Кириллом — проверяла своим дряблым дверным звонком: кто-то есть — всегда откроют, а дома бывает только мама, да и та больше времени проводит в своей столовой. И уходил он раньше — за пятнадцать/двадцать/тридцать минут до прихода хоть кого-нибудь.       — Откуда ты?..       — Ну как же, мне теть Зоя рассказала, — говорит так, словно это что-то проще простого, как дважды два, а на вопросительный взгляд, через вздох, добавляет: — Видела она вас, говорит, что Лизка-то моя паренька какого-то в дом таскает, пока я, дура дурой, на работе пирожки свои пеку, — а девчонка только глазками хлопает, и лицо — в красноту. — Ну что, Лизка, расскажешь?       Не хватает только скобочки на конце для полного триумфа — она и добавила, там, в голове, где помимо дурацких дуг еще и миллион отговорок крутятся, начиная от глупого «меня перепутали» и «кого ты слушаешь, мамуль» до «это сантехник/почтальон/курьер»…       — Молчишь? — И лукавость сразу исчезла, уступая такому ощутимому недовольству, словно на него можно надавить пальцем или сжать в кулаке, как игрушку-антистресс, а оно выпрямится обратно. — Лиза, давай ты школу закончишь, а потом будешь шашни с мальчиками крутить, а? У тебя скоро экзамены, которые тебе нужно не просто сдать — сдать хорошо. Ты готова к ним, кстати?       В ответ она только кивает китайским болванчиком, подгибая ноги под стул сильнее. В руках перекатывает край скатерти, обрисовывая указательным пальцем рисунок на клеенке, и откровенно боится поднять глаза выше грудной клетки матери: она редко серьезничает или ругается, но в такие моменты начинает щемить гланды комом, и сухая слюна туго проходит в глотку, смывая так же туго любое желание играть в вопрос-ответ. Лиза куксит губы, отворачивая голову на дверь, совсем раздраженно добавляя: — Я пойду, а?       Женщина делает глоток из миниатюрной кружечки, сжирая дочь глазами в самом прямом смысле — у той, кажется, даже температура подскочила на градус, или это давление так на голову давит.       — Ты мне так и не ответила: вы помирились? — Мотает головой, и полураспущенный хвостик болтается за ее движениями, стягивая резинку на колтунах больнее. — Тогда отвечай ему на все «нет», хорошо? — Лиза только пропускает сквозь плотно сжатые губы безразличное угуканье, стараясь быстрее выскользнуть из-под кухонного столика, но чужая ладонь ложится около ее края. — Доченька, обещаешь? — а вот это против правил: тупая принципиальность для этой девушки — литое из стали или железа табу, которое и не разбить, и не нарушить; а данное когда-то там правило «никогда не бросать слов на ветер» до сих пор клокочет под коркой черепушки.       Но ведь она, дура дурой, кивнула, вскочив со стула, и быстрым шагом сбежала в свою комнатную мастерскую.

***

      Как и полагалось, уже спустя полтора часа входная железная дверь хлопнула, и Лиза шпионом вытянула шею из-за угла, проверяя, ушла ли мать. Откровенные разговоры с этой женщиной всегда заканчиваются крахом — этот, увы, тоже подкачал, и теперь неделю придётся играть в кошки-мышки. А тётя Зоя в этом году останется без конфет на Новый Год (по крайней мере, бегать в ближайший ларек за сорок минут до курантов под первое мамино «ой» — она не будет).       Девчонка из дверного проёма выскакивает, поправляя переодетые шорты пальцами, и ребячливо скользит носками по гладкому ленолеуму с вытянутыми в разные стороны руками. Точно детство в заднице играет — хотя бы из-за вышитых на носках диснеевских принцессах, которые она предпочла обычным пастельным цветам. Взрослый ребенок — кажется, так ее называет отец, когда прилетает с очередной командировки. И ей это даже нравится.       На кухонном столе до сих пор стоят холодные блинчики и передержанный горький чай, который, наверное, уже и пить невозможно. Впрочем, Лизе всегда нравилась горечь или вязкость — видимо, поэтому она может ведрами выедать с огорода черноплодку, выслушивая громкие мамины «она же невкусная» и отвечая так же громко: «Смородина ваша невкусная». Вообще, несмотря на все ссоры и буйности характеров, ее семья вполне походит на отдельную уверенную ячейку общества: когда на нее никто не кричит — сплошная идеология, когда никто не читает нотаций — вообще гармония. И это удобно — если она может спокойно общаться с матерью, как с подружкой.       Лиза закрывает зычную дверцу микроволновки, выкручивая ручку таймера вправо — на две или три минуты. В угловом навесном шкафу — маленький ящик-телевизор, пугающий своей древностью, но, на удивление, вполне рабочий и даже не черно-белый. Девушка щелкает красную кнопку пульта и натыкается на желтушные новости. Политики снова вещают на мир о своей компетентности. Ее даже передернуло, и рука сама тыкнула на выпуклую стрелку. Дальше — что-то о правильном питании и утренней зарядке; своевременно, учитывая битые одиннадцать часов на часах. Она шутливо повторила наклоны старика с экрана под сбивчивые раз-два-три-закончили и переключила на музыкальный канал. Откуда он в полумертвой технике? А черт его знает — наверное, подключили, когда всем домом устанавливали спутниковые антенны.       Пульт она бросила снова не на свое место — то ли на низенький холодильник, то ли рядом с плитой — и точно отхватит от матери вечером. Да и по барабану, если честно. Лиза пальцами пытается вырисовать графический ключ на экране и прочитать звякнувшую смс от «Кири»: четыре дня уже дуется, не переименовывая имя в записной книжке, хотя, признаться, одно время очень хотелось, и сочное «кретин» все еще впивается в язык. Наконец, ломаная на телефоне встает правильно, и девушка невнятно читает вслух:       Скоро буду.       И не думай мне врать, Лиза, — и следом летящая вторая часть с приложенной фотографией выскакивающей из перехода метро женщиной в стильном костюмчике, говорящая, что очередным «тетя Марина будет против» она сегодня не отделается.       Тетя Марина — между словом, Марина Сергеевна — это мать, которая всегда выступала неплохим таким щитом против таких приветов. Лиза даже прохлопала мелодичный куплет из знакомой телевизионной песни. Какого хрена?       У меня планы.       С таким же трудом нашкрябанный ответ. Конечно она знает, что не пройдет. Конечно он заявится в квартиру, даже будучи уверенным, что тут никого нет: просто чтобы поставить галочку или крестик в своем «я пытался»-блокнотике; поэтому уже через минуту видит серые буквы в длинном «Да мне насрать, твои планы — готовить мне вкусные кексы». Или покупать их в ближайшей кондитерской, которая больше года красуется возле лавочки для художников. Впрочем, любые её «отъебись, Романченко» разбились об не налезающие на задницу джинсы и быстро сменяющиеся минуты на дисплее телефона.

***

      Красный полиэтиленовый пакет противно шуршит, пока Лиза пытается попасть миниатюрным ключом в замочную скважину и откинуть с лица распущенные волосы. Где-то между пятым и шестым этажом в ее сумке завибрировал телефон, а затем пропищало стандартное андроидовское уведомление, и теперь юношеское любопытство подгоняет быстрее расправиться с этой дурацкой дверью. Хотя, какое к черту любопытство? Она и так знает, что это Кирилл, который либо отменит все, либо радостно сообщит, что уже в подъезде, — третьего не дано.       Ключ проворачивается, и она влетает в дверь быстрее нужного, скидывая пакет и сумку — рюкзаки не для нее: она же играет во взрослую — на стул с клетчатой обивкой. Желтое пальто, надетое с точно такой же целью, скидывает на спинку того же стула, забирая за вытянутые ручки кондитерские кексы. Кажется, перед уходом она забыла закрыть окно на кухне, и теперь уличный холод перестал быть уличным и обрел определение «домашний». А она дергается от этой холодины, выкручивая оконную ручку вниз.       — Ну и дубак. — Лиза издает свое конячье «брр» и переминается с ноги на ногу, растирая плечи перед окном со стекающей ливневой водой.       — Согреть? — И чужие — на самом деле такие родные — руки, обнимающие откуда-то сзади, обхватывают её — сложенные на груди. Чужие-родные большие пальцы оглаживают выступающие костяшки локтей. А она, глупая, вскрикивает и глаза ошалелые строит, словно не слышала его слоновьих шагов и не заметила кроссовок, стоящих впритык к двери.       — Твою мать, Кирилл, — говорит грозно так, что он забавно хмурит брови и кладет подбородок ей на макушку. — Откуда ты вообще взялся?       — С улицы. — Она старается крутануться в его руках, а он не дает, копаясь пальцами в заднем кармане своих джинс. Лиза урчит свои стандартные «если ты сейчас же меня не отпустишь — будешь искать себе новую бабу» и что-то добавленное про яйца, которые он, цитата: «больше не нащупает». Мужчина только тихо смеется, бренча какими-то железяками перед ее носом, и художница, с удивлением, узнает в них ключи от своей квартиры. — Сама мне их дала, забыла? — Кирилл ее все-таки отпустил, и Лиза с грозной мосей запрокинула голову, глядя на него снизу вверх. — Ой, не делай лицо, будто я их спиздил.       — Ты мог.       — Да брось, зачем мне это? Ты бы всегда открыла мне сама, — шепчет ей на ухо, а затем отворачивается от нее, бросив связку куда-то на подоконник. Широкие ладони путаются в полиэтилене, и Кирилл тихо матерится, распутывая уже не узел — свой большой палец из двух розовых ручек. Лиза топчется на месте все так же от холода, с любопытством наблюдая за пластикой мужского лица: как он морщит брови и нос, сжимает губы в полоску и совсем ребячливо, позже, лыбится, добираясь до фирменной коробки с кексами.       Но, вместо колкого замечания о возрасте парня, произносит запоздало и почти неуместно: — Нет. — Наверное, Кирилл бы и не расслышал, если бы в этот момент не перестал шуршать пакетом — но чудо случилось, и теперь, помимо улыбки и сжатого носа, на его лице складывается самое неподдельное и истое непонимание; поэтому девушка добавляет, отвернувшись обратно к вечернему окну: — Не открыла бы.       Его лицо надо было видеть: темная бровь, изогнутая под углом, насмешливые глаза, которые, казалось бы, и не способны блестеть ярче, чем сейчас, и тянущая уголки усмешка — самая сочная, из таких, что никогда не растягивали линию его губ раньше. Он стоит и просто пялится секунду, пять, быть может, больше, а потом просто ставит распакованную коробку на деревянную столешницу и смеется под самый удивленный взгляд Лизы. Вообще слишком много «самого» за день. Это было бы даже впору запечатлеть на пленку.       Художница и не заметила, когда отражение Кирилла успело разогнуться в своей утрированной позе, а настоящий — крепко сжать ее плечи в руках. Ровно так же, как и момент, когда указательный палец больно нажал на одну из тонких косточек ключиц — то ли обиженно, то ли просто заставляя прижаться ушной раковиной к чужой ладони, слишком призывно открыв шею. Лиза только пищит, когда мужской рот мокро касается ее кожи, и в промежутках слышит ироничное: — Да что ты? — И снова к шее, уже ближе к ключице, жесткими волосами щекоча ее подбородок.       — Прямо-таки не открыла? — Кирилл поднимает голову, глядя глаза в глаза через смазанное отражение в стекле, точно догадавшись, что она удивленно (вернее, даже потрясенно) следит за любыми его телодвижениями; и жмет на ее плечи, будто делает массаж: расслабляет, точно зная, что она если не течет, то тащится с этого. И удовлетворенно лыбится, когда девчонка гнется в его руках, макушкой откидываясь назад. — А, Лиза? — И разворачивает ее к себе, вжимая в широкий подоконник, наплевав на колючие кактусы ее матери, стоящие впритык к краю, на зеленый фикус с длиннющими листьями. Попросту на все. А она не особо и против — даже не шипит в своей привычной манере на любой его интимный выпад. Не противится, нет, — только упрямится, выкидывая притихшим голосом:       — Нет.       — Не открыла и не побежала бы в магазин, нет, Лиза? — издевается, не давая ей опустить глаза куда-то вниз, большим пальцем очерчивая слегка проступающую скулу. — Не открыла и не надела бы эти блядские джинсы, обтягивающие твою попку так сочно? — издевается, а она мотает головой, ведясь на провокацию. Конечно, он провоцирует, и малышка верит, вжимаясь задницей в батарею: то ли стесняясь того, что он заметил, то ли совсем инстинктивно. Хрен знает, может, просто хочет спрятаться, потому что от этого мужского хрипа ей необходимо прятаться — в стену, в пол, в батарею, поебать — или просто закутаться в него, какую бы пошлость это ни подразумевало. Она пропустила все, что там было после джинс, мотая головой в любую паузу, гланды уже щемит от горького воздуха, и рот пропускает уже практически беззвучное:       — Нет.       — Почему? — вопрос без смысла: ему же почти неинтересно. Он видит, что малышка ему врет: ее актерское мастерство трещит, у нее на лбу уже испарина, и температура скачет градусами. А ему до безумия хочется знать, насколько мокрая она ниже. Ведь в этот раз она сдается. — Почему, Лиза?       — Мама так сказала, — пищит, просто желая не вжаться носом в серую футболку на его теле, которая маячит перед ее лицом, — отвечать тебе на все «нет».       Если бы она не зажмурилась, собирая обратно в голову свои стереотипные «не раньше восемнадцати» и «чтобы как в сказке», то увидела бы кривую ухмылку на лице Кирилла, которая совершенно понятно как дисклеймер, красная лампа, оповещающая, что ей пора толкать его и бежать отсюда нахрен. Но она же ничего не видит, пальцами хватаясь за закругленный подоконник, как за спасительную веточку. Дальше — голимые ощущения, и Лиза чувствует, как рубашка, надетая на улицу, мнется под его ладонями; как Кирилл забирается под нее, обхватывая талию; как горшки за ее спиной двигаются куда-то вбок, и ее уже усаживают на широкий подоконник.       Как второй из рук заправляя блондинистую прядь за ухо, произносит куда-то туда же: — Ты же не против, если я тебя поцелую? — И художница чересчур резко раскрывает веки, кажется, понимая всю игру, которую затеял этот парень.       — Что?       Кирилл улыбается, смотря на нее такую растерянную, с приоткрытыми губами — уверен, она это не специально, просто чтобы проще дышать, но, признаться, от этого только больше хочется целовать ее глубоко, влажно, властно…       — Ты не против, если я тебя поцелую? — на этот раз медленнее, чтобы она не просто слышала — вникала. И Лиза качает головой в отрицании на удивление резво. — Скажи, — касаясь лбом лба, чтобы ближе и больше, чтобы у нее даже мысли не было сказать что-то кроме «нет». А она просто не в силах мыслить, поэтому произносит ровно то, что он хочет слышать… И ее подбородок сразу — выше, ее губы врезаются в чужие — или наоборот, — она путается, чувствуя, как в ее волосы зарывается его кисть, как языки сплетаются слишком отдаленно от нежности, слишком по-другому, слишком не так, как это было раньше. «Дико» — да, именно дико. И у нее из самой глотки рвется что-то похожее на слово, фразу, голос, но вместе с ним — придыхание, от которого сносит башню если не обоим, то ему — точно.       — Лиза, — пробуя вкус ее губ еще раз самым кончиком языка — проводя по нижней со смаком, Кирилл пересчитывает пальцами ее позвонки, невзначай касается застежки лифа на спине и совсем тихо: — Ты не против, если… — А у нее звон где-то у перепонок, у нее в голове — мешанина и вакуум, и художница, не дав закончить, соглашается — отрицает, точнее если, — опуская голову на высокое для ее роста плечо.       Будет такой ложью сказать, что она не заметила, когда он ее стянул с подоконника; когда заставил обхватить ногами чужие бедра. Когда понес привычными поворотами в спальню-мастерскую, шкрябая по узорчатым обоям плечом. Когда целовал ее, сминая округлые ягодицы в руках, а она ерзала и, кажется, если бы не прятала лицо в складках его футболки, то Кирилл увидел вполне разумеющийся румянец. Он его и увидел, стоило девчонке снова прогнуться в позвоночнике, оголяя плоский живот, расчерчивая свои кошачьи изгибы четче, сжимая мужские плечи сильнее.       Конечно играет, ведь он нихрена не успел сделать, чтобы она так охуительно гнулась. Чтобы так сладко выдыхала воздух из своих чертовых легких. В его руках. Со стоном еще слаще.       Играет.       Кирилл вбивает ее в стену так, что, кажется, у нее кости поломались. Дико же. Пусть все будет диким. Он так хочет. Так и будет. А она разве против? Она не открывает глаза, сжимая их с силой, — настолько, что они дрожат. Он не знает — страшно, дурно, больно, — просто кусает ее за косточку ключицы сквозь тонкую ткань рубашки, и на этом месте мокнет пятно от слюны. Только обоим плевать: они плавятся, мнут губы губами, руки дрожат — у одной неё, правда, но кажется, будто у обоих. Кирилл зубами отщелкивает пуговицу-кнопку у воротника, ещё одну, ещё, останавливаясь только когда белая рюшка практически простецкого белья оголяется. У Лизы заячье сердце — бешеным пульсом, у парня кровь давно перекачивается только в одну сторону. И ей хочется ляпнуть что-нибудь такое бессмысленное, например: «так и должно быть?», чтобы он засмеялся и не заносил ее в комнату без слов. Только не успевает, и губы, наверное, уже блядски пухнут.       В ее маленькой, три на четыре, комнатке вечный бардак: раскрытый шкаф и хлопчатые футболки, валяющиеся на полу; опрокинутая банка с кисточками, стоящий в правом углу мольберт и холсты, холсты, краски — все вокруг, все не на своем месте. И Кирилл ногой задевает один из таких пластиковых стаканчиков с чем-то похожим на карандаши, пропускает новый мат сквозь зубы, удивляясь схватившей его за шею крепко-крепко Лизе, жмущейся так тесно, что он даже сквозь футболку чувствует ее кожу. Практически своей. Девчонка смеется совсем тонко, и Кирилл ворчливо хватает ее за попку, смачно шлепая под ее «эй». Двуспальная (хотя они на ней помещались едва-едва) кровать с пледом вместо покрывала, к которой он подходит на ощупь, стоит совершенно точно где-то там — с правой стороны от входа. Он помнит. Конечно помнит, как и ее замашки художника, где она двумя руками за порядок, но не в состоянии после трех обводок убрать на место свои дурацкие карандаши и ручки — или как она их там называет? Возможно, сейчас его смех действительно выбил ее из граней понимания, но так даже лучше, и Кирилл опускает ее на мягкие простыни, руками облокачиваясь совсем близко от ее головы.       Она все еще зажимается и вздрагивает, когда мужские руки обводят ее тело по контурам; когда пуговицы все отщелкиваются, и края рубашки расходятся в стороны; когда его колено случайно касается ее промежности сквозь джинсы. Девчонка стесняется — Кирилл это видит даже слишком хорошо, обводя бешено бьющуюся шейную жилку, отмечая, как она тянет шею, как задирает голову, очерчивая яремную ямку четче. Открываясь, вытягиваясь, наслаждаясь. Да он бы взял ее прямо так, черт возьми, потому что эти влажные волосы, эта горяченная кожа, которой она позволяет касаться совсем неосторожно, эти выдохи, граничащие со стонами…       — Ты обещала быть смелой, — говорит вполголоса, когда она снова начинает жаться в постель лопатками. Вспоминает ей тот дурацкий разговор сквозь стенку в ванну, — где она порнухи пересмотрела, что ли, и устроила ему праведную истерику с громкими «ну и извращенец ты, Романченко», — а Лиза обмякает на постели под его улыбку. Его упертая девчонка. Ведет по ее спине, ладонью чувствуя выступающий позвоночник, ласкающе касаясь двух родинок на спине, которые выступают на коже чуть сильнее остальных, щелкая замком лифа так, что лямки перестают давить на ребра, и она выдыхает сдавленно, путаясь в чуть отросшем ежике его волос пальцами, когда парень тянет бюст и припадает к груди.       Лиза руками лезет за спину, с удивлением замечая, что он стянул с себя футболку, и под ее ладонью не серая тряпка — кожа. Такая же теплая, как и у нее, такая же мокрая, как у нее, такая же пылающая… Она вздрагивает: Кирилл прикусывает ее сосок, и тянется ниже по ребрам и животу, придерживая за поясницу, указательными пальцами оглаживая две ямки где-то там же. Хватая зубами за кромку джинсовой ткани, которая такой гармоничной синевой выделяется на фоне ее бледных тазовых косточек. Он бы мог признаться, что у него фетиш на кости и угловатость: ей ведь идет даже без третьего размера и слишком тонкими запястьями, которыми она сейчас оглаживает его лопатки и плечи, пока он пытается расправиться с дурацкой молнией и пуговицей.       Возможно, ему бы не пришлось сдирать с нее эти блядские джинсы вместе с молнией, — которую ей определенно потом придется пришивать, — если бы она не решила проявить инициативу. Если бы она не привстала с постели и не стаскивала рукава своей полосатой рубашки так эротично. Возможно, не пришлось бы. Да и не похуй ли? Если бы он знал, что только на ее вид в этом самом обычном белье у него будет так стоять, то выбросил бы весь ее шкаф. А пока выбрасывает только фланелевую ткань с кровати куда-то в дальний угол; пока — только снятые совсем неаккуратно джинсы; пока — только ее тонкие руки, которыми она разглаживает складки на простыне и старательно отводит глаза от открывшегося мужского тела. Дура. Такая любимая дура.       — Посмотри на меня, — шепотом, потому что чертовски щекотливый момент, который ему не хочется испортить. Кирилл мягко касается ее волос, большим пальцем разглаживая морщинки-волны на лбу, ведь малышка слишком жмурится. И он бы мог подумать, что она боится — тогда бы, честно, он остановился, пусть бы пришлось потом закрываться в ванной и улаживать чертовски гнетущее стеснение этой вечно безмятежной Лизки, — но она улыбается. По-прежнему жмет в пальцах складки простыни, ерзает под ним, касаясь острыми коленками до его бедер, и, черт возьми, улыбается. Он готов поспорить, что совсем-совсем счастливо. А как иначе? Она же с ним. — Лиза… — А девчонка упрямо не слушается, начиная практически хихикать, не видя, как одной рукой Кирилл достает из кармана своих джинс, валяющихся на полу, защиту.       — Засранка мелкая, — касаясь ее совсем близко, заставляя вздрогнуть от неожиданности и ладонью упереться в его плечо, потому что ей неудобно, чертовски неудобно, когда ее трогают так откровенно. Кирилл пальцами ведет по ее промежности, лаская только снаружи, почти незаметно, и его действия сплошняком из маленьких «невзначай». Невзначай жмет на клитор, невзначай ведет по половым губам. — Моя, — «любимая» тонет в их губах, Кирилл тянет ее нижнюю губу, кусая тоже невзначай в тот момент, когда средний палец проскальзывает в нее. Лиза издает какой-то полувсхлип, и парень этим пользуется, углубляя поцелуй, находя ее юркий язычок своим, отвлекая от того, что происходит ниже. Растягивая ее уже двумя пальцами, которые едва ли уместил в ней.       А она просто теряется в эмоциях и чувствах, которые совсем не вяжутся с ее практически платоническим влечением к этому парню. С ощущением, как его длинные пальцы гладят ее изнутри, как постель прогибается под его локтем, на который он упирается совсем рядом от нее. По телу жар, который, почему-то, только подталкивает на совсем абсурдные для нее просьбы:       — Кирилл, — не выдерживает, отрываясь от чужих губ, когда воздуха перестает хватать, Лиза тянется руками к его шее, определенно желая прижаться к нему, чтобы кожа к коже. Хотя, это больше похоже на попытку скрыть свою открытую грудь от такого прямого взгляда, — пожалуйста.       Разве он имеет чертово право отказать, когда она так просит?       Когда сегодня все исключительно для его дурной Лизы?       Нет.       А он против?       Кирилл скользит ладонью по ее ноге к коленке — под нее — и забрасывает на себя, заставляя Лизу чуть съехать на кровати, оказываясь слишком близко, вынуждая ее чуть ли не икнуть от напора. А затем — напрячься, чувствуя, как по ее нежным складочкам скользит упругий член, совсем не слушая его брошенных на ухо «расслабься» и не чувствуя всей этой россыпи поцелуев по шее, подбородку, щекам. Девчонка морщит нос, когда он входит в нее, совсем не видя, как он закатил глаза от того, насколько ж она тугая. Только оставляет на его плече полумесяц от ногтя на указательном пальце и жмет ноги, стараясь свести их, но только обжигает об торс замершего парня. А Кирилл в этот момент находит ее дрожащие губы своими, кажется, пытаясь ее успокоить. Пытаясь дать ей привыкнуть. А Лиза упрямо старается не захныкать, ведь «обещала быть смелой».       И первый толчок в ее теле, когда она слабо отвечает на поцелуй, обмякая на постели, заглаживая тот самый полумесяц на его коже подушечками пальцев…

***

      Лиза калачиком лежит на постели (местами — на парне), скрывая одеялом наготу, и в своей привычной манере снова растягивает улыбку на половину лица, словно удумала чего. Впрочем:       — Зато теперь ты не сможешь назвать меня мелкой! — выпалила девчонка, испытующе глядя на прикрывшего глаза Кирилла, медленно перебирающего ее растрепанные по его груди волосы. Парень только засмеялся, ничего не отвечая, и перехватил одну ее прядь, чтобы в этот же момент вдохнуть ее запах.       А пахла она блядскими хризантемами — один в один как те, что лежат под его курткой в прихожей.