А не стать ли тебе медсестрой?

Последний рывок, и то, что я искал, у меня в кармане. Моя тарелка, разбитая в металлолом, валяется где-то неподалёку. Там остался уран-322 и только что заряженный аккумулятор, но к ним не подобраться. К тому же на деньги с продажи моего трофея можно будет накупить столько космического топлива, что мне на три жизни хватит. Кстати, о жизни. Те, кто превратил мою тарелку в консервную банку, чуть не превратили в ее содержимое меня самого. Добраться бы до аптечки в гараже прежде, чем они доберутся до меня по кровавому следу, тянущемуся за мной, и окончательно расправятся... Выстрел из портальной пушки — хорошо, что хватает сил и заряда. Я просто падаю в портал и встречаю мордой пол. Краем глаза успеваю увидеть щуплую фигуру моего засранца-внука, вскакивающего со стула и с встревоженным возгласом кидающегося ко мне. И темнота обступает меня. Через сто лет, а может, через минуту, сознание возвращается. — Рик! Сквозь пелену, вызванную головокружением, вижу Морти, сидящего рядом на полу. Он приволок аптечку, но, естественно, понятия не имеет, что с ней делать. — М-мор...ти... — хриплю я. — Найди кровоостанавливающее... Вколи... два кубика... под кожу. Дрожащими руками пиздюк роется в аптечке, показывает мне ампулы одну за другой, пока я не киваю. Делает укол. — Теперь обезболивающее. Таблетки. Находит флакон, высыпает несколько штук себе на ладонь, запихивает мне в рот по очереди. Срывается с места и возвращается с бутылкой. Водка. Заботливый пиздюк... Опираюсь на него, с трудом поднимаюсь, чтобы запить таблетки сидя. Затем он забирает бутылку, и я опять валюсь на пол. — Теперь антисептик... и сними с меня одежду, пока она не присохла. — Я сейчас принесу с-сюда раскладушку, — говорит Морти, и я киваю. Закрываю глаза. Щека прижимается к холодному полу, и это неприятно. Пиздюку следует поторопиться с противомикробными, а то меня уже начинает трясти. Кажется, снова теряю сознание. Прихожу в себя от жалких попыток Морти затащить меня на раскладушку. Кряхтя и вцепляясь в его руки, сажусь. — Морти... скорей. Мальчишка стягивает с меня халат и водолазку, ахает у меня за спиной. — Чё, как вообще? — спрашиваю я, а у самого в глазах мутнеет. — Вообще пиздец, Рик, — шепчет парень и помогает мне пересесть с пола на раскладушку, затем аккуратно укладывает меня на бок. Снова копается в аптечке, находит антисептик. Встречается со мной взглядом. Никогда не видел настолько испуганного пиздюка, даже когда его собственная жизнь висела на волоске, благодаря мне, разумеется. — Внутримышечно, — бормочу я, и пиздюк обходит меня со шприцем в руке, стягивает с меня штаны. Укладывает лицом вниз. Я поворачиваю к нему голову и вижу, что он покраснел, как девка. — Морти, — хриплю я, — тебе надо стать ебаной медсестрой. У тебя круто получается. — Иди нахуй, Рик, — огрызается парень и наконец всаживает в мою задницу этот злосчастный шприц. Всё, я спасён. — Спасибо, Морти, — бормочу я. Он снова садится передо мной на пол. Я закрываю глаза, потому что у меня нет сил держать их открытыми. И потому что мне стыдно, что я такой мудак и чуть не помер. — Рик, у тебя там... Вся спина раскромсана, может быть, надо зашить раны? Я усмехаюсь. — Понравилось быть медсестрой? Ты не сможешь, а к врачу не на чем лететь, я тарелку угробил, Морти... Возьми пластырь в аптечке и заклей, похуй. С трудом открываю глаза, чтобы посмотреть на него. Интересно, сколько уже торчит в гараже, поджидая, когда я вернусь. Наверное, на пару дней, не меньше, застрял на той чертовой планете. Он отводит глаза, ищет пластырь, по лицу видно, что сейчас заплачет. — В чем дело, Морти, неужели волновался? — Да тебя три дня не было! У тебя... у тебя спина похожа на котлету! Ты где вообще был? — кричит Морти, срываясь. И вправду ведь волновался, чёрт меня дери. — Вон там... в кармане посмотри, — говорю я, указывая взглядом на валяющийся на полу окровавленный халат. Морти подбирает его, роется в кармане, достаёт горсть блестящих, как золото, бусин. — Это вот ради вот этого? — пиздюк разглядывает находку, поднимает на меня растерянный взгляд. — Ты чуть не подох из-за сраных бус, Рик? — Это не просто бусы, — говорю я, снова закрывая глаза. — Это уникальный, мать его, минерал, поглощающий радиацию. Один такой камушек спасёт тебя от последствий ядерного взрыва мощностью парой мегатонн. — Но сейчас не ядерная война. Ты продашь это, Рик. Каким-нибудь таким же, как ты, ёбнутым в край учёным, проводящим опыты. Все ради денег, Рик? — пиздюк начинает реветь. Блять, ну начинается. — Твоя жизнь стоит больше кучки камней, Рик! — щенок хлюпает носом, и я морщусь. — Ой, Морти, прекрати. Ты же медсестра, а не царевна Несмеяна. Делай, что собирался. Только сначала дай мне выпить. Пиздюк высыпает камни на стол и возвращается ко мне. Поднимает меня и поит из бутылки, как мамочка своего несмышлёныша. И смотрит так же — как будто готов врезать за непослушание. Затем снова укладывает на раскладушку и принимается за мной ухаживать. Мне тепло и спокойно от бухла и обезболивающих, а тут ещё пиздюк со своими нежностями. Смачивает вату спиртом, осторожно водит ею по моей спине, вытирая кровь. — М-морти, ты что, ходил на курсы Красного креста? — Отвали, Рик, — пиздёныш бесится на мои слова, бесится, что я ушёл без него, и я не могу сдержать улыбку. Морти отрезает кусочки пластыря и клеит мне на спину. Он делает это, как может, аккуратно, но я все равно дергаюсь. Плазменные винтовки у тех сволочей стреляют зарядами, похожими на расплавленные, мать их, ножи, и раны от них довольно глубокие. Надо будет хорошо подумать в следующий раз, прежде, чем отправляться в приключение без напарника. — И-извини, Рик... — пиздюк волнуется, что делает мне больно, но эта боль по сравнению с болью от выстрелов — просто ласковые поглаживания. Что? Какие ещё, блять, поглаживания?! — Морти, какого хуя ты там вообще делаешь? — я пытаюсь встать, но ноги подкашиваются, а голова кружится, потеря крови слишком велика, и у меня ничего не выходит. Я беспомощно лежу на месте, пока пиздюк осторожно гладит меня по спине, тем местам, где нет пластырей. А потом происходит что-то ещё более странное: этот сукин сын гладит меня по голове и плечам, а затем, провалиться мне на этом месте, целует меня промеж лопаток. Я с трудом поворачиваю голову и тут же утыкаюсь взглядом в его глаза. Сидит на полу, локтем одной руки уперся в раскладушку и подпирает свою ебанутую башку, а другой рукой водит по моей спине, вызывая восстания мурашек у меня на коже. — Ты ёбнулся, что ли? — спрашиваю я, и пиздюк кивает, потом мотает головой, а потом совершенно по-дебильному улыбается, и я понимаю — да, точно ёбнулся. — Не пойти ли тебе нахуй, Морти? — исключительно вежливо предлагаю я, а про себя крою его матом, обзываю самыми ужасными словами, и представляю, как отшвырнул бы его от себя, если бы не был так слаб. Врезал бы ему пару раз по шее, чтобы вышибить из него даже подобие какой-то совершенно идиотской мысли, внезапно пришедшей в его тупую башку. — Тебе разве не нравится? — спрашивает поросёнок, не сводя с меня глаз. — Дело не в этом, а в том, что это, блять, вообще не должно мне нравиться, — говорю я, и пиздюк смущённо опускает глаза. — Принеси мне лучше плед, а ну, живо, — командую я, и он послушно идёт на поиски пледа. Я перевожу дух. Что, блять, это было? Насколько я помню, поглаживания и поцелуи не вписаны в мою медицинскую страховку. Морти возвращается и укрывает меня, и, ей-богу, родная мамка не делала этого бережнее, чем он. И ложится рядом. Маленькая паскудина. Морщась от боли, я ложусь на бок лицом к нему. Он бросает на меня взгляд и утыкается башкой мне в грудь. Его волосы щекочут мне шею. Он прижимается ко мне, и у меня едет крыша, ну, то есть, до этого она и так плавно подъезжала к последней остановке, а сейчас всё, пиздец. Съезжает окончательно. Я провожу рукой по его волосам, тем самым признавая своё поражение и согласие на всё, что хотите. Может, я пьян, а может, мы переборщили с обезболивающими, а скорее всего, и то, и другое. Пиздюк сопит мне в шею, а я думаю только об одном — лишь бы никто не вошёл. А, нет, ещё кое-о-чем: не глючит ли меня спьяну жестоким образом, не швыряет ли мне мой воспалённый мозг мои извращённые подсознательные желания в качестве бреда. — Морти, ты галлюцинация, признайся честно? — бормочу я в каштановые завитки на его макушке. Он поднимает на меня глаза, они сужены и блестят, щеки покрыты румянцем, и он отвечает сдавленным голосом: — Да, Рик, я галлюцинация, которая хочет тебя трахнуть, представляешь? И лезет, говнюк, ко мне в штаны, дергает ремень, пытаясь расстегнуть. К моему головокружению добавляются стенокардия и аритмия, и я говорю, еле шевеля языком: — Золотко... пощади, а? Я и так чуть не помер, пёс, давай потом?.. А внутри меня, в остатках моего разума настоящий я орёт: какое потом? Какое ещё, блять, потом, ебаный ты мудак, перестань ты думать хуем и включи мозг, собери силы и вытолкни мальчишку с раскладушки, что за херню ты несёшь, какое ещё потом?! Морти прекращает свои поползновения и обиженно шепчет: — Я совсем-совсем тебе не нравлюсь? Я фыркаю и говорю: — Повернись спиной. Он слушается, и я прижимаю его к себе так сильно, как только могу. Он чувствует, как то, что заменило мне мозг в последние несколько минут, упирается ему куда не надо, и смущенно хмыкает. Я накрываю его своим пледом, а затем вытаскиваю из-под одеяла руку и раскрываю перед его носом ладонь. На ней лежит золотистая бусина, похожая на солнце, — круглая, с расходящимися в стороны лучами, — которую я все это время держал в руке. — Что это? — спрашивает пиздюк. — Это подарок, Морти, — говорю я, и он берет её с ладони, вертит перед глазами, рассматривая. Она больше любой из тех, что лежат на столе, раз в десять. Она напоминает по форме звезду, которая даёт нам энергию, но безжалостно убила бы, дай ей волю. Солнечный камень не поможет защититься от радиации, если Земля вдруг останется без атмосферы. Но в условиях ядерной зимы он сделает своего хозяина богом. Я отодвигаю волосы с шеи маленького чудовища и прижимаюсь губами к нежной коже. Мальчишка вздрагивает всем телом, ахает и пытается повернуться, чтобы поцеловать в губы, но я держу его, не давая шевельнуться. — Дай поспать, Морти. В кого только ты такой озабоченный. Мальчишка хихикает и наконец утихает. Жмется ко мне, стискивает мою руку, которой я его обнимаю. Как же, блять, охуенно лежать, уткнувшись в его волосы на затылке, прижимаясь к его костлявой спине и греясь его теплом. — Ты получше себя чувствуешь? — спрашивает пиздюк шёпотом, и я киваю. — Все заебись, пёс. Отпадная из тебя медсестра.