Оскар Бьерсак

      Телефон жужжит, и Оскар решительно поднимается. Алекс встает следом за ним, Чарльз выглядывает из гостиной на звук отодвигающихся стульев.       — Такси приехало, — отрывисто поясняет Оскар и шагает в прихожую; больше не его. — Я пошел.       — Давай, — неловко кивает Алекс, и это, кажется, все. Как же просто все кончается, все почти семь лет...        Не просто, поправляет себя Оскар, шнуруя ботинки. Ни черта не просто: были и крики, и битая посуда, и слезы, и попытки все склеить, собрать заново, переиграть — просто на сейчас уже не осталось ничего, кроме "я пошел" и "давай".       Чарльз размашисто шагает почти вплотную, так, что Оскару приходится отшатнуться, чтобы выпрямиться, и говорит решительно:       — Мне жаль, что так вышло, правда. Ты отличный мужик, я бы очень хотел с тобой подружиться при других обстоятельствах, пойми, но я не могу так, да и...       — Чарли, ты делаешь хуже, — обрывает его Алекс, и Чарльз вытягивается, расправляет плечи, но даже не огрызается на сокращение. Уже не огрызается.       Оскар кивает на прощание, опомнившись, шарит в кармане, вешает свои ключи на крючок, берется за ручку двери.       Он здесь лишний. Он им мешает. Он всю жизнь кому-то мешает.              Берту он звонит уже из машины, тот берет почти сразу:       — Привет, док, сто лет тебя не слышал! — И Оскар устало, но по-настоящему улыбается.       — Братишка, ты дома? — Берт замолкает, потом говорит озабоченно:       — Док, что-то не нравится мне, как ты звучишь. Приезжай. Сейчас скину адрес. Я на Согенгате не живу больше, тут такая история... приезжай, короче.       — Хорошо, — легко соглашается Оскар. С Бертом всегда было бессмысленно спорить, да и не то чтобы у него сейчас есть выбор.              Берт открывает ему дверь в незнакомую квартиру, и Оскар замирает, когда видит у него за плечом омегу: от удивления и от того, как это неожиданно полоснуло внутри. Берт придирчиво смотрит ему в лицо и притягивает к себе, накрывает затылок ладонью, крепко обнимает, бормочет:       — Иди-ка ты, док, сюда, — и Оскара неожиданно отпускает. Он выпрямляется и кивает омеге, спуская сумку с плеча.       — Извините за вторжение, — ухмыляется он и протягивает омеге руку: — Оскар.       — Синдри, — улыбается тот мягко, отвечая на рукопожатие, и Оскар хмурится:       — Откуда у меня ощущение, что я тебя где-то видел?       — Не подсказывай! — вмешивается Берт, и Синдри беспомощно разводит руками, мол, ты его слышал. — Док, разувайся, жрать будешь?       — Буду. Но вообще-то это преступление, что мы не знакомы. Сколько вы вместе?       Берт и Синдри в замешательстве переглядываются — им, очевидно, и в голову не приходило считать.       — Это, получается, была первая среда декабря?       — Да, где-то в первых числах, — кивает Синдри, и Оскар сконфуженно машет рукой:       — А, ну ладно тогда, я-то подумал...       — Нет, не этого, — перебивает Синдри, — прошлого. Чуть больше года выходит, да, Берт?       — Как-то так, да, — подтверждает тот, и Оскар хмыкает, качает головой:       — Мать тебя убьет.       — Синдри ей не даст, — беспечно отмахивается Берт и уходит вглубь квартиры: — Пошли, мы есть садимся как раз, только тебя ждем.              — Выкладывать будешь или не спрашивать? — сочувственно смотрит Берт, и Оскар, вообще-то, не собирался, но его неожиданно прорывает, и он выкладывает им с Синдри все от начала и до конца.       Про то, что они с его альфой, Алексом, были вместе почти семь лет. Про то, как у Оскара на работе случился аврал — они спасали пациента, он пропадал в больнице сутками, а дома беспробудно спал, ел и снова уматывал на работу. Как к Алексу в контору в это время нагрянула налоговая — и все бы ничего, но в ее составе оказался Чарльз, Алексов истинный. Про долгие разговоры, почти два месяца попыток построить что-то втроем, про срывы, истерики, про то, что Чарльз оказался к этому не готов — и Оскар, как выяснилось, тоже. Про то, как он вернулся сегодня с работы, посмотрел на них и понял, что больше не может — и про то, что никто не пытался его остановить, пока он собирал вещи.       — Так что дай мне ключи от нашей квартиры, раз она все равно пустая стоит, хоть будет, где спать, — невесело заканчивает Оскар и приканчивает чай.       — И это за два дня до Рождества, — качает головой Синдри. — Восторг.       — Оставайся у нас на диване, — начинает Берт, и Синдри вскидывается было, но тот только поднимает ладонь: — Прекрати, это на одну ночь. Она у нас точно есть, я тебя хорошо знаю, верь мне.       — Под твою ответственность, — поднимает руки Синдри и встает мыть посуду. Оскар не готов сейчас думать о том, что у них происходит, но считает своим долгом вставить:       — Если я невовремя...       — Вовремя, — отрезает Берт. — В квартире кавардак, я не убирался толком, когда съезжал, холодильник пустой, короче, мрак. Ночуй тут, а завтра мы с тобой съездим, разгребем, заселишься нормально.                     Выходит не совсем так. Утром Берт его расталкивает, и глаза у него дикие, поплывшие. Оскар, будучи бетой, учуять ничего не может, но глаза эти знает: такие бывали у Алекса в период гона, такие же были у него вчера, когда Оскар вернулся домой, и тому не составило труда сложить два и два: у Алекса была середина цикла, а значит, у Чарльза подходила течка.       — Понял, валю, — быстро говорит он, спуская ноги с дивана, и Берт машет на него, чтобы говорил потише:       — Не спеши, Синдри в первый день спит до двенадцати минимум, но мне надо быть здесь, когда он проснется, так что без меня, старик, извини.       — Да уж как-нибудь, не маленький, — ворчит Оскар, и Берт ухмыляется, с силой взъерошивает ему волосы.              Он выходит из душа, когда Берт зовет с кухни:       — Док, жрать иди!       — Теперь понятно, почему мы все еще не знакомы, — хмыкает Оскар, садясь за стол. — У него же каждый год так?       — А то, — подтверждает Берт. — Более того, у меня организм на него перестроился, у нас обоих теперь каждый год так, на все праздники, считай, вылетаем, а не в праздники работы по горло, умираем.       — Он тоже в модельном бизнесе, что ли?       — Горячо, док, — подмигивает Берт. — Давай, ты не можешь быть настолько асоциальным, чтоб его не узнать.       — Тогда должен быть кто-то очень известный, — задумчиво говорит Оскар. — В рекламе снимался?       — Не, холоднее, последний раз дело было, когда мы еще не встречались, года полтора назад. Какие-то карамельки, его заставили танцевать, матерился еще неделю.       — Матерился? — не верит Оскар, и Берт машет рукой:       — Да он круче чем я кроет. Синдри у меня вообще такой, палец в рот не клади.       Оскар улыбается, глядя на него:       — Ну ты, братишка, влип.       — Да я не спорю, — вздыхает Берт и смотрит мечтательно за его плечо, в сторону спальни, где спит Синдри. Встряхивается, снова переводя глаза на Оскара, корчит рожу в ответ на его насмешливый взгляд: — Что? Сам-то… — он осекается. — Блин, я не хотел.       — Нормально, — отмахивается Оскар, и Берт ловит его за руку, заглядывает в лицо; Оскар иногда теряется в том, кто из них действительно старший брат.       — Слушай, — говорит Берт. — Док. Слушай. Если плохо, то ты…       — Да нормально, — морщится Оскар, высвобождая руку. — Я справлюсь, что ты со мной, как…       — Точно? — участливо уточняет Берт. — Без вот этого?       Он прижимает кулак ко рту, откидывает голову, как будто выпивает. Оскар мрачнеет еще больше.       — Ну спасибо. С этим у меня проблем давно нет, и ты прекрасно об этом знаешь.       — Прости, я должен был спросить, — пожимает плечами Берт. Ему, очевидно, не стыдно. Оскар невесело улыбается, кивает:       — Ладно. Спасибо за гостеприимство, я пошел.       — Давай, — вздыхает Берт, поднимаясь из-за стола, и, к счастью, не замечает, как Оскар вздрагивает.       «Я пошел».       «Давай».       Берт крепко обнимает его на прощание, закрывает за ним дверь, и на лестничной клетке Оскар остается один.       

***

             В квартире не так ужасно, как можно было предположить, зная Берта и видя его смущенную рожу, но в холодильнике и шкафах действительно шаром покати, даже стирального порошка нет, и Оскар собирается в крестовый поход в супермаркет на другом конце скверика.       Он успевает набить полтележки жратвой, туалетной бумагой и прочим мылом и тянет руку за первым попавшимся стиральным порошком, когда слышит за спиной голос:       — Не бери этот, вон тот лучше.       Оскар недоуменно оборачивается. Ему улыбается светлый парень, указывает на соседнюю полку с гелем для стирки. Подходит, снимает бутыль и протягивает Оскару — при ближайшем рассмотрении парень оказывается ниже (как и абсолютное большинство людей, с оскаровыми-то без пяти сантиметров двумя метрами роста), но не критически; в нем, пожалуй, метр восемьдесят с небольшим, машинально прикидывает Оскар, принимая гель.       — Спасибо, — рассеянно говорит он. Парень улыбается, и Оскар почему-то не чувствует неловкости, хотя, кажется, должен бы; фыркает: — Помочь не могу, я только арбузы выбираю хорошо, но сейчас немного не сезон.       — Не страшно, — весело пожимает плечами парень. — Я от чистого сердца.       Он подмигивает, ждет чего-то, но Оскар не может придумать, что еще ему сказать и, неловко кивнув, укатывает тележку в соседний отдел.       Они снова встречаются на кассе; Оскар, глянув на полупустую корзинку специалиста по стиральным порошкам, пропускает его вперед, честно признается грустному пацану на кассе, что их карточки у него нет и оформлять ее он не хочет, и едва не вздрагивает, снова услышав из-за спины:       — Вот, держи. — Парень протягивает ему скидочную карточку. Кассир пробивает ее с таким видом, как будто сейчас разревется.       — Спасибо, — кивает Оскар, рассовывая покупки по пакетам. Парень следит за ним, как будто что-то обдумывает.       — У тебя столько всего, — говорит он наконец. — Помочь с пакетами?       — Спасибо, я справлюсь, — рассеянно отмахивается Оскар; мысленно он уже наконец-то стирает любимый свитер, случайно прокуренный Чарльзом. Кассир смотрит на них с выражением неизбывного страдания и снова утыкается в телефон.       Парень идет через сквер в паре шагов от него, и Оскар не придумывает кучу глупых и бессмысленных объяснений этому факту только потому, что почему-то зверски устал. И все еще мысленно стирает свитер.       У подъезда Оскар уже готов спросить, какого, собственно, черта, когда парень достает из кармана ключи и прикладывает таблетку к домофону. Хмыкает, придерживая для него дверь:       — Надо было все-таки помочь тебе с пакетами. Какой этаж?       — Третий, — вздыхает Оскар, заходя в лифт. Тот кивает, давит кнопку. Оскар недоуменно смотрит на панель: — Не говори, что мы еще и на одном этаже живем.       — Нет, почему? Мне на седьмой, это выше, — удивляется парень, ловит взгляд Оскара. — А. Ты не знаешь. Лифт нажатые кнопки сбрасывает, когда приезжает. Только въехал, что ли? — он кивает на сумки, в которых проглядывается стандартный набор «мам, я буду жить отдельно». Оскар не находит в себе ни сил, ни желания объяснять, что это его квартира, в которой жили они с братом, только переехав в город, потом он, Оскар, съехал к Алексу, а теперь вот возвращается, поэтому просто кивает.       Лифт тормозит.       — Пока.       — Удачи! — машет рукой парень, нажимая свой этаж, и Оскар устало улыбается ему через плечо. Странный он все-таки.       

***

             Он берет ночное дежурство в Рождество.       Коллектив дарит ему что-то странное — билет на нечто, что называется «каддл пати», и Оскар, оставшись в сестринской один, лезет гуглить.       Оказывается, это какое-то мероприятие; что-то вроде пижамной вечеринки, только в нормальной одежде и с кучей объятий. Фактически, группа из человек десяти набивается в квартирку, чтобы весь вечер валяться друг у друга на коленях и о чем-нибудь разговаривать.       И Оскар неожиданно думает, что это может быть неплохо. Объятия ему сейчас точно не помешают. «Я Олаф, и я люблю жаркие объятия», чего уж там.       

***

             Его встречает милая миниатюрная девушка, проводит в комнату, лишенную мебели, но заваленную бесконечным количеством пледов, подушек и пуфов, и предлагает располагаться. Народу пока немного, и Оскар устраивается на пуфе в самом пустом месте, чтобы посидеть, присмотреться. Неожиданно ловит себя на том, что начинает нервничать.       Он успевает задуматься о чем-то настолько, что пропускает момент, когда рядом появляется кто-то еще.       — Вот так встреча, — негромко удивляется знакомый голос, и Оскар едва не подскакивает, резко оборачиваясь. Улыбается в ответ на улыбку — почему-то знакомое лицо приносит облегчение.       — Специалист по стиральным порошкам.       — Знаток арбузов, — кивает парень в тон и протягивает руку: — Райли, вообще-то.       — Оскар, — кивает тот, отвечая на рукопожатие. Райли улыбается, медлит немного и, повернувшись к Оскару всем телом, распахивает объятия:       — Обняться хочешь? Я предлагаю, не настаиваю. — Оскар откровенно мнется, и Райли кивает сам себе: — Понятно, тогда потихоньку, с самого начала. Давай ладошки. Давай, не откушу, — он протягивает руки ладонями вверх, и Оскар, помедлив, вкладывает в них свои. Райли слегка пожимает их, гладит, и Оскар потихоньку расслабляется.       — Другое дело, — улыбается Райли и склоняет голову набок.       — Ну что, все по канонам, как зовут, сколько лет, кем работаю? — смущенно предлагает Оскар, и Райли морщится, как от зубной боли:       — Ой, только не про работу, пожалуйста, не могу уже. Скворечники вешал когда-нибудь?              — Слушай, можно тебя на минутку? — спрашивает Райли, когда девушка, встречавшая Оскара, извиняется и говорит, что, к сожалению, настало время расходиться. Оскар вопросительно поднимает на него глаза: казалось бы, если человек лежит у тебя на плече, его определенно можно на минутку и даже не на одну.       — Да?       — Я ищу каддл бадди.       — Это… что-то вроде «друга по объятиям»? — неуверенно переводит Оскар, хмурясь. Райли жмет свободным плечом:       — Да, что-то типа того. Примерно как здесь, но не вечеринка, а более-менее постоянные отношения. Вот, думал тебя спросить.       И Оскару так хорошо эти несколько часов, что они болтают, лежа рядом и переплетясь ногами и руками, что он соглашается.       

***

             Он жалеет об этом на следующее же утро, ругает себя за необдуманность, думает написать Райли, но не пишет.       А когда тот звонит сам, звука его голоса, теплого и улыбчивого, хватает, чтобы Оскар без боя согласился на кофе и погулять.       Они шляются по сугробам в сквере между домом и супермаркетом, и когда в спину Оскару прилетает случайный снежок, пущенный соседскими мальчишками, Райли ввязывается в нешуточную снежную битву и втягивает Оскара туда же.       Тот хохочет, пока в рот ему не набивается снега.       До кафе они добираются мокрые насквозь, с белыми от снега шапками и перчатками, раскрасневшиеся и счастливые. Официант с видимым усилием сглатывает комментарии и предлагает повесить вещи к батарее, они пытаются обсохнуть хоть немного под сушилками в туалете, но получается не очень, и забираются на диванчики за столом в углу, у окна.       Оскар думает про глинтвейн, одергивает себя, выясняет, что Райли не пьет в принципе, и успокаивается. Они сходятся на двух здоровенных порциях какао с маршмеллоу и взбитыми сливками, смеются от этого, как дети — еще бы, два взрослых мужика, онкогематолог и… кто-то, кто Райли по профессии, — и два больших какао. С зефирками. Отлично просто.       Оскар пригревается и в итоге закидывает ноги Райли на колени; тот как будто не замечает этого: продолжает пить какао и говорить о Буковски.              Оскар не понимает, как случайная встреча на самой странной в его жизни вечеринке, игра в снежки и какао выливаются в почти два с половиной месяца каких-то полуотношений, не лишенных своего рода романтики, но при этом чисто платонических. Они проходят бесконечные попытки состыковать ненормированное расписание Оскара со стандартным «с девяти до шести» с нерегулярными вспышками авралов расписанием Райли и даже составляют гугл-таблицу, чтобы находить общие окна. Проходят легкое обострение зимней депрессии у Оскара — он всегда плохо переносил недостаток солнечного света, к тому же за пациента снова приходится бороться, и чем дальше, тем больше Оскару кажется, что до весны тот не доживет.       На долю Оскара выпадает недельное отсутствие Райли: тот сказал только, что его не будет какое-то время, и как в воду канул. Оскар подумал даже, что все кончилось, но спустя неделю Райли звонит снова и приходит к нему домой.       — Привет, — говорит он и улыбается. — У нас братан приготовил бомбическую шарлотку, я тебе кусок принес, будешь?       Они даже переезжают с дивана на кровать: она мягче, больше и в целом удобнее, и с какого-то момента Оскару не страшно подпустить Райли настолько близко.              А в феврале Бобби все-таки умирает.       

***

             Оскар трет глаза и тянет руку за телефоном, зависает пальцем над убером. Открывает диалоги. Закрывает к черту и жмет на трубку в углу экрана       Райли отвечает после первого гудка, голос у него теплый, почему-то родной:       — Привет.       — Привет, — Оскар снова трет глаза, стискивает переносицу. — Извини, ты занят сейчас?       — Нет, как раз с работы вышел, — отвечает тот каким-то разом изменившимся тоном, обеспокоенным. — Что-то случилось?       — Нет, просто... прости, но можно тебя попросить приехать? В больницу Бартоломея.       — Да, конечно, — поспешно подтверждает Райли. — Оскар, скажи мне. С тобой все хорошо?       — Да, — бесцветно соглашается тот и сбрасывает звонок. Поднимает голову на стук.       — Доктор Бьерсак, вас просят, — сообщает Джеймс от двери, и Оскар встает.              Он только выходит из палаты, когда Минни из регистратуры ловит его за рукав:       — Доктор Бьерсак, вас там внизу спрашивают.       — Спасибо, — кивает Оскар и жмет кнопку лифта.       Он не ожидает увидеть внизу Райли, но это он — и Оскар останавливается от него на расстоянии вытянутой руки. Усталость наваливается мгновенно и безжалостно тяжелым душным одеялом, и он просто смотрит Райли в лицо.       — Привет, — осторожно говорит тот; голос у него хрипит с мороза. Он пытается протянуть руку к его лицу, но Оскар ловит ее, опускает: они все еще в приемном покое. Райли даже не хмурится: — Оскар, с тобой все в порядке?       Оскар собирается кивнуть, но вместо этого медленно качает головой.       — Извини, подожди пять минут, я оденусь и поедем. Дай мне на тебя посмотреть.       Райли хочет что-то спросить, но только кивает осторожно и замирает. Оскар обессиленно рассматривает его встревоженное лицо несколько долгих секунд, пока его, наконец, немного не отпускает. Отрывисто кивает и отходит к гардеробу.              Они садятся в подъехавшее такси; Оскар утыкается лбом Райли в плечо, тот бережно гладит его по руке всю дорогу, заходит в квартиру, не спрашивая разрешения.       Оскар чувствует, что надо что-то сказать.       — У меня... у меня пациент умер. Прости, безумно хотел тебя увидеть.       — Господи, да за что ты извиняешься вообще, — выдыхает Райли и притягивает его к себе, зарывается рукой в волосы, бережно массирует затылок. Оскар неуверенно обнимает его в ответ.       — Ты же будешь есть? Тебе нужно поесть, — шепчет Райли спустя, кажется, целую вечность, и Оскар неохотно кивает; сейчас он готов согласиться с чем угодно, что бы Райли ни сказал.       Тот по-хозяйски шарит у него в холодильнике, вываливает в тарелки еду, разогревает — оказывается, это позавчерашние котлеты. Наливает чай.       — Расскажи что-нибудь, — просит Оскар, и Райли на секунду задумывается.       — Помнишь, я спросил, вешал ли ты когда-нибудь скворечники?       — Помню, — кивает Оскар, уминая котлеты; есть неожиданно хочется зверски. — Я не вешал.       — Вот, а я вешал, и был один забавный случай...              Случай действительно забавный, за ним следует еще один, потом они перебираются на кровать; Оскар расслабляется, пригревшись в объятиях, его понемногу отпускает.       — Слушай, извини, что я тебя так дернул, — говорит он, и Райли смешно морщится:       — Ой, вот даже не начинай. Ты все сделал правильно, и я рад, что в твоем списке апокалипсиса есть мой номер. Единственное, предупреждай, пожалуйста, что ты не при смерти, а то ты как сказал — больница, я уж не знал, что думать.       — Хорошо, — улыбается Оскар и лениво вздыхает. — Я детский онкогематолог.       — Надо же, — откликается Райли; гладит его по волосам. — А я думал, ежик.       — Ежик?       — Ты так у меня под боком свернулся, чисто ежик, — фыркает Райли и гладит ухо. Оскар прикрывает глаза:       — Знаешь, иногда хочется стать таким маленьким-маленьким, залезть куда-нибудь и сидеть там. Вот хоть к тебе в карман.       — Мои карманы всегда к твоим услугам. — Райли заправляет волосы ему за ухо, и Оскар почему-то смотрит на часы. Резко поднимает голову:       — Боже, уже десять, тебя же ждут.       — Кто меня ждет? — хмурится Райли, и Оскар чувствует себя очень глупо, поясняя:       — «Братан»?       Райли почему-то смеется.       — Сама суть братана в том, что он никогда меня не ждет. Мы с Перри дружим со школы, сейчас снимаем квартиру вместе.       — Упс, — дергает ртом Оскар. — Но тебе, наверное, все равно пора?       — Ты предлагаешь или настаиваешь? — уточняет Райли. — Потому что я, честно говоря, уходить совсем не хочу, но если выгоняешь — твое право.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, — признается Оскар, неожиданно поняв: действительно не хочет.       — Ну вот и отлично, я остаюсь? — улыбается Райли, и Оскар жмет плечом.       — Дай сделаю, — вздыхает он, глядя, как Райли мучается с манжетами в полутьме. Расстегивает ему пуговицы. — У тебя все руки в чернилах.       — Я инженер. Это руки работника интеллектуального труда, — гордо сообщает Райли и откидывается обратно на кровать. Оскар смотрит на это скептически.       — Может, я тебе все-таки футболку дам спать?       — Будет здорово, — жмет плечами тот и не говорит больше ничего; протягивает одну руку у Оскара под шеей, обнимает его другой; помогает переплести пальцы.       — Тебе во сколько вставать? — вдруг спохватывается Оскар, и Райли нехотя бормочет:       — Полдевятого. Тебе?       — Я выходной перед сутками, — качает головой Оскар, и Райли тянет из-за спины уважительно и сонно, неожиданно уютно:       — Ого.       — Счастливая случайность, — улыбается Оскар. Засыпает он почти мгновенно.                     Потом он будет шутить, что стоило пустить Райли один раз ночевать, и выгнать его оказалось невозможно.       Вечером тот является к нему и с порога, не разуваясь, выдает:       — Разрешишь себя поцеловать? — И добавляет, видя, как Оскар мнется: — Решай быстрее, пожалуйста, да или нет, я предлагаю, не настаиваю.       — Да, — неожиданно для себя кивает Оскар и больше не помнит о том вечере ничего толкового.       Они продолжают валяться в обнимку с той лишь разницей, что теперь Райли не выгонишь ничем; да Оскар и не пытается. Так что к моменту, когда в доме планируется отключение горячей воды и Оскар осознает, что не в состоянии разобраться, как включить бойлер, Райли в его доме воспринимается как что-то совершенно естественное.       — Ой, — говорит Берт в трубку. — Я так на память, вслепую не восстановлю, мне надо посмотреть, а то наобъясняю тебе чего-нибудь, чини потом. Завтра перед работой заеду сделаю, нормально тебе так?       — Отлично, спасибо.       — Нет проблем, док.       Ему не приходит в голову, что это проблема — а это она.       — В смысле, а почему ты мне не дал посмотреть? — вздергивает брови Райли, когда Оскар объясняет ему, что завтра у них ранние гости. Тот теряется:       — Должен был?       — Я ин-же-нер, — раздельно сообщает Райли и добавляет: — Это почти обидно, вообще-то.       — Так, если для того, чтобы ты не дулся, нужно дать тебе сломать мне водопровод, то пожалуйста... — начинает Оскар, и Райли смеется:       — Почему сломать-то сразу?       — Ну в худшем случае я готов позволить тебе его сломать, — вздыхает Оскар, и Райли целует его в нос:       — Хорошо, я оценил, но если что, то...       — Да я понял, понял, ты инженер, — поднимает руки Оскар. Райли только смеется.       Он вообще смешливый, и Оскару это нравится.              Райли успевает к двери первый: Оскар по утрам медленный, а Райли с кровати вскакивает бодрый, как будто и не спал вовсе. Открывает Берту.       Оскар успевает как раз к немой сцене: лицо у Берта вытянутое, Райли смотрит на него с вежливым интересом.       — Че-орт, — стонет Оскар, хлопая себя по лбу. — Я забыл тебе сказать, что теперь не один живу. Берт, это Райли. Райли, это Берт.       Они жмут руки.       — Берт Шванштайн, очень приятно, — улыбается Берт и добавляет, хмурясь: — У меня одного ощущение, что мы знакомы?       Райли кивает:       — Не у одного. Райли Донован, я подменял Перри у вас в штате Мио в прошлом декабре.       — А-а, — Берт хлопает себя по лбу, и Оскар хлопает себя тоже, одновременно с ним протягивая:       — Ми-ио. — Райли заинтересованно оборачивается, но Оскар смотрит на Берта. — Вот я осел. Синдри — Мио, так?       — Так, — подтверждает Берт и укоризненно смотрит на Райли: — Все удовольствие испортил, он три месяца не мог допереть. «Где-то видел», «где-то видел», эх. Ладно, ребят, я пошел разбираться.       — Научи меня, ладно? — просит Райли и толкает открывшего было рот Оскара к спальне: — А ты иди собирайся, тебе выходить через пятнадцать минут.       Они с Бертом обуваются вместе, Райли стоит в прихожей, привалившись плечом к стене.       — Ребят, вот вы братья, да? — говорит он.       — Ага, — отзывается Берт, остервенело затягивая запутавшиеся шнурки.       — Я просто понять не могу, у вас и фамилии разные, и не похожи вы практически, впервые вижу, чтобы в одной семье были у детей сразу и очень темные, и очень светлые волосы.       — Просто я у нас Питер Пэвенси, — смеется Берт, выпрямляясь; снимает с крючка Оскарову куртку, по привычке помогает надеть: мамино воспитание не пропьешь. Оскар, попадая в рукава, тайком показывает Райли язык — тот только улыбается да головой качает:       — А Оскар — Эдмунд. В семье еще есть Сьюзан и Люси?       — Да не, док — Сьюзан, он же читать умеет, — фыркает Берт и, сжалившись, наконец поясняет: — У нас отцы разные. Док от мамочкиного первого брака, я от второго.       — Да ты в маму просто, я на твоего отца похож больше, чем на своего, так что тут еще неизвестно, насколько мы не родные братья на самом деле, — закатывает глаза Оскар, и Берт предсказуемо вскидывается:       — Кто это сказал, что мы не родные?       — Вы же единоутробные тогда? — не понимает Райли, и Оскар машет на Берта рукой, мол, сейчас он тебе все выскажет. Берт не подводит:       — Да насрать вообще, — решительно говорит он. — Док мой родной брат, все, точка, понятно?       — Понятно, понятно, не заводись, — бормочет Оскар, натягивая шапку ему на глаза. Берт возмущенно сдвигает ее на затылок:       — И никому ты не мешал развестись, спроси, блин, у мамы, она тебе объяснит, а то ты всю жизнь живешь с этим дерьмом, которое к реальности не имеет ни малейшего отношения.       — Да хватит, я сказал. Опоздаем оба.       — Я тебя люблю, — сообщает Райли вдогонку, когда они уже выходят.       — Взаимно, — откликается Оскар через плечо.              — Слушай, нам такими темпами надо привозить родителей сюда на выходные и устраивать им двойное знакомство сразу с Синдри и Райли, иначе это никогда не кончится, — говорит Берт, вызывая лифт. Оскар пожимает плечами:       — Можно. Только маму в коляске сложно перевозить.       — А, я за ними съезжу, надо просто чтоб снег сошел немножко. Мама будет рада, — мечтательно улыбается Берт, и Оскар морщится:       — Ну да, в целом, будет, наверное. Хотя она всегда хотела, чтобы я себе альфу нашел…       — Ну так ты и нашел… — недоуменно поднимает на него глаза Берт, и тут на его лице отражается понимание. Он закрывает лицо руками и стонет: — Бля-я, не говори мне, что ты думал, что он бета… Господи, твое сраное бечье обоняние… Сколько вы вместе? У него же наверняка должен был гон пройти за это время.       — Нет, ну Райли исчезал на неделю в январе, но… — ошарашенно тянет Оскар, выходя на улицу, и Берт смотрит на него сочувственно, как на круглого идиота. Оскар замолкает.       — Шерлок нахуй, — разводит руками Берт, мол, что тут можно сделать. — Садись, мы тебя подбросим.       — Мы?       — Там Синдри в машине, — кивает Берт. — Он соскучился, так что садись, хватит яйца мять.       — С ним так же разговариваешь? — хмыкает Оскар, направляясь к машине.       — Дурак что ли? Я при нем не выражаюсь, меня так… — Оскар набирает воздуха в грудь, и они хором заканчивают:       — Мама воспитала.       — Привет, Оскар, — говорит Синдри с переднего сиденья, когда Берт открывает Оскару дверь.       — Привет, как дела? — отзывается тот, доставая телефон.       «У меня к тебе будет серьезный разговор вечером»       «Ты только что сказал, что меня любишь, что случилось за три минуты?»       Оскар фыркает. Синдри и Берт, увлеченные какой-то своей перепалкой, не обращают на него внимания.       «Не про это, расслабься»       «Расслабился. А про что тогда?»       «Вечером узнаешь»       «Это нечестно»       Оскар хмыкает, убирая телефон обратно в карман.       «Возможно»       

***

             — Ты альфа, — выдает Оскар с порога. Райли замирает, смотрит озадаченно.       — Насколько я знаю, да, — осторожно кивает он. — С этим есть какая-то проблема?       И в этот момент Оскар резко чувствует себя очень глупо.       — Нет, никаких проблем, — быстро говорит он. — Ладно, все, забыли.       — Хорошо, — легко соглашается Райли. — А серьезный разговор?       — Это он и был, — отмахивается Оскар, проходя на кухню: — О, ты картохи пожарил, черт, я люблю тебя.       — Я тебя тоже, — машинально отвечает Райли. — Погоди, а ты думал я кто?       — Бета, — нехотя отзывается Оскар. — Но это уже не важно, я просто слегка обалдел, когда мне Берт это с утра выдал.       Райли смеется, но не обидно, и Оскар расслабляется и говорит:       — Если ты меня обнимешь, я буду чувствовать себя меньшим ослом, чем я есть.       — Ты не осел, — авторитетно заявляет Райли, обхватывая его со спины и укладывая голову на плечо. До Оскара неожиданно доходит, что серьезный разговор должен быть совсем не о том.       — Так. Черт. Нет, стоп, — морщится Оскар. Райли изумленно отступает, и он поспешно оборачивается: — Нет, я не про это, иди назад, пожалуйста. Я вот что подумал — у тебя же гон тогда скоро должен быть?       — Ну, условно скоро, в апреле, — кивает Райли, автоматически напрягаясь. Оскар опирается о кухонную стойку, глядя на него.       — И ты планируешь его со мной провести? — уточняет он осторожно, и Райли напрягается еще больше.       — Так, — говорит он. — Притормози. Не то чтобы я планирую, если я ничего не пропустил, наши отношения находятся еще не в той стадии, в которой это само собой разумеется, нет? Так что я предлагаю, а не настаиваю, это во-первых. Хотя я, конечно, предлагаю. Но — и это во-вторых — я не хочу первый раз заниматься с тобой сексом во время гона. Так что как пойдет, в целом.       — И как ты тогда? — хмурится Оскар, и Райли хмыкает:       — Ты какой-то смешной. Как обычно, с правой рукой и на шарлотках Перри. Сладкое помогает. Мы разобрались? — он наклоняет голову к плечу, смотрит настороженно, как будто это какая-то дикая проблема — гон, как будто Оскар хрустальный и от одного этого слова с ним может что-нибудь произойти.       — Да, — улыбается тот. — Обними меня пожалуйста, все-таки.       — Обязательно, — кивает Райли и слегка улыбается в ответ, притягивая его к себе.       Обнимает поперек спины и целует.       

***

             — Слушай, поехали завтра на метро? — вдруг предлагает Райли, и Оскар моргает недоуменно:       — Ладно, но зачем?       — Там эскалаторы, — поясняет Райли. — Я могу встать на ступеньку выше и целовать тебя сверху вниз, пока мы едем.       — Райли, я могу просто сесть, — закатывает глаза Оскар, и тот морщится:       — Ну нет, это не тру. Надо стоя.       — Возьми в кладовке ступеньку Берта, — жмет плечами Оскар.       — Ступеньку?       — Ну когда я отсюда съехал, некому стало доставать вещи с верхних полок и Берт купил ступеньку. Такая табуреточка пластиковая, — он изображает руками в ответ на недоуменный взгляд Райли, но недоумение оказывается вызвано совсем не этим:       — Притормози, ты тут жил? — хмурится он. Оскар вспоминает, что наврал тогда, еще в декабре, при первой встрече, когда выходил из лифта, морщится, хлопает себя по лбу:       — Да, долго было объяснять, проще было согласиться.       — То есть вы тут жили с Бертом вместе, потом съехал ты, потом он, потом ты въехал назад, — заключает Райли. — Хм. Окей. А почему?       И Оскар почему-то чувствует острую потребность все ему рассказать.       — Понимаешь, — начинает он, усаживаясь за стол, и Райли плюхается рядом, подпирает голову рукой. — Родители живут в пригороде, и когда я поступил в медучилище на стипендию, деньги на мое образование мы потратили на квартиру. Вот эту, собственно. Потом Берт переехал ко мне получать вышку, мы жили вместе, а потом я встретил альфу и переехал к нему. Это было лет семь назад. Такие дела.       — Погоди, семь лет назад, но въехал назад ты только сейчас? — поднимает голову Райли. — Вы были в отношениях семь лет?       — Ну да, — жмет плечами Оскар. Он боялся поднимать эту тему, боялся, что не сможет легко об этом говорить, но, как оказывается, совершенно напрасно: отболело, и, кажется, давно.       — И ты въехал назад? — Оскар с интересом смотрит, как у Райли вытягивается лицо, кивает снова:       — Ну да.       Райли переваривает какое-то время.       — А чего случилось-то? — спрашивает он наконец, поднимает ладони: — Нет, я не настаиваю, не говори, если не хочешь, просто это пипец странно — семь, блин, хреновых лет…       — Да нет, знаешь, хочу, — качает головой Оскар. — Думал, не хочу, а оказалось, мне надо. Все очень просто, на самом деле: он встретил истинного, и мы как-то пробовали и так, и сяк, но в итоге стало очевидно, что я им мешаю. Я и ушел. Вот и вся история, собственно. Всю жизнь кому-то мешаю, привык уже. — Он жмет плечом, отпивает чай. Райли моргает:       — В смысле — всю жизнь мешаешь? — переспрашивает он.       — Ну, как-то… Когда я был мелкий, мать никак с моим отцом не могла из-за меня развестись. Потом я выдрал стипендию у одной очень хорошей барышни, которой она была очень нужна. Потом — работу у бывшего лучшего друга, еще всякое по мелочи, ну и вот это тоже. Тебе, вроде, не мешаю, и на том спасибо, — Оскар грустно улыбается, смотрит в сторону. Райли молчит, и он все-таки поднимает на него глаза.       У Райли очень забавное выражение лица: что-то между «я сейчас сверну тебе шею» и «я думал, тебя нельзя любить еще, блядь, больше».       — Что с лицом? — спрашивает Оскар, и Райли отвечает совершенно деревянно:       — Пытаюсь понять, тебя сейчас надо обнять или выпороть.       — Я за обнять, — предупреждает Оскар, и Райли, наконец, отмирает:       — Это-то понятно, — вздыхает он, ставит локти на стол. — Ты к психологу с этим ходил, чудо?       — С чем? — не понимает Оскар, и Райли, отобрав у него кружку, поставив ее на стол и взявшись за стул под Оскаром обеими руками, рывком пододвигает его к себе. Сгребает в охапку.       — Я думал, Берт придурок, а он прав, оказывается, — бормочет он. — Во-первых, тебе точно надо поговорить с матерью, я абсолютно уверен, что тебя, кроме, блин, тебя, никто ни в чем не винит. Про работу и стипендию ты вообще интересную конструкцию построил: с каких это пор то, что ты лучше кого-то, делает тебя в этом виноватым?       — Не знаю. Ну просто… им было нужнее, а мне вообще просто так, считай, досталось, — пожимает плечами Оскар, гладя его руки. Райли глубоко вздыхает:       — Вот надо было выпороть, но поздно уже.       Оскар негромко смеется.       — Ты поэтому так взбесился, когда оказалось, что я альфа, а не бета? — спрашивает Райли, и Оскар неохотно жмет плечом:       — Не знаю, может, отчасти… хотя я скорее просто в шоке был. Или нет. Не знаю. Просто, понимаешь, это все так случилось… мы же с ним сотню раз проговаривали, что будем делать, если вдруг, а когда наступило «вдруг», ничего не вышло.       — Моя истинная счастлива замужем и имеет двоих детей, можешь быть совершенно спокоен на этот счет, — пожимает плечами Райли. Оскар недоуменно смотрит ему в лицо.       — В смысле? Как…       — Как так вышло? — дружелюбно подсказывает Райли. Оскар кивает. — Ты будешь смеяться. Не будешь?       — Не буду.       — Ты обещал, — предупреждает Райли. — Так вот. У меня не стоит на омег. Вообще. Никакие вот эти «люблю не могу», ничего такого даже во время гона. От любых чужих запахов голова раскалывается. Особенность организма, природа напортачила где-то. Так что мы с Лу просто дружим уже много лет как, такие дела.       — С ума сойти, — шокированно моргает Оскар и вдруг спрашивает: — Почему ты меня поцеловал тогда, в феврале?       — В первый раз, в смысле? — уточняет Райли.       — Ну да. Почему? — поднимает голову Оскар. Райли смотрит на него с подозрением.       — А тебя это удивляет? — Тот пожимает плечами, и Райли прищуривается сильнее: — То есть то, что я к тебе все это время клинья подбивал, просто мимо тебя прошло?       — Что делал? — вытаращивает глаза Оскар, и Райли смеется, закрыв лицо руками:       — О Господи, Оскар, ты же вроде интеллектуал! — Он качает головой: — Нет, ну может и хорошо, что не заметил, может, они бы так хуже подбились. Но вообще серьезно, ты реально думал, что я ко всем подряд лезу посоветовать стиральный порошок? Вот честно?       — Про это я вообще не думал, — закатывает глаза Оскар. На самом деле, ему страшно неловко и смешно от самого себя, но он старается держать лицо.       — Ну оно и видно, — улыбается Райли и целует его крепко-крепко.       

***

             Они с Бертом все-таки решают притащить родителей в город на выходные и перезнакомить со всеми, с кем надо. Оскар подозревает, что Берт рассчитывает на его защиту и поддержку или хотя бы рассеивание внимания — мать совершенно точно его прибьет, узнав, что он прятал Синдри больше года.       Мать на удивление только грозит ему пальцем вместо того, чтобы распекать полчаса. Отец смеется.       И все идет прекрасно и хорошо, пока Берт не выгадывает момент (а может, они с отцом в сговоре, черт их знает, яблоко от яблоньки) когда Райли и Синдри что-то обсуждают с отцом, подхватывает его за локоть и тащит к материному креслу.       — Мам, — говорит он торжественно, — Оскару нужна душеспасительная беседа.       — По поводу? — удивляется та. Оскар хлопает себя по лбу:       — Берт, хватит дурью маяться, пожалуйста.       — Это ты тут дурью маешься! — возмущается Берт. — Тридцатилетний лоб с надуманной детской травмой. Ма, расскажи ему про развод, он думает, что вы из-за него развестись не могли никак.       — Что? — удивляется мать так искренне, что Оскар разом забывает и про Берта, и про Райли с Синдри, и про отца. Опускается на корточки рядом с колесом коляски. Мать улыбается, гладит его по голове: — Оскар, детка, я вышла замуж первый раз по расчету, когда была молодая и глупая, и в итоге подписала очень неудачный брачный контракт. Я пыталась что-то с этим сделать, но в итоге пришлось тянуть волынку до тех пор, пока тебе не исполнилось девять. Там еще были разные тонкости, я не очень хочу во все это влезать, мой первый муж был… — она морщится, продолжая гладить Оскара по голове. — Даже думать о нем сейчас не хочу. Но ты там был совершенно ни при чем, это ясно?       — Да, мам, я только… Ты когда-то говорила, что вы с папой встречались еще до твоего первого брака. Может так быть… в смысле… я могу быть его ребенком?       — Нет, детка, — качает головой мать и ласково улыбается, — если я и знаю что-то наверняка, так это то, что твой отец — мой первый муж, Отто Бьерсак, как и записано в твоем свидетельстве о рождении, а не Рон. Но это не плохо, Оскар. Может, у нас с Отто были и не лучшие отношения, но уж что-что, а гены у него отличные. Может, поэтому ты у меня такая умница, а не как эти два балбеса, — она кивает в сторону Берта и отца, и прежде, чем Берт успевает возмутиться, въедливо добавляет: — Один из которых за год не удосужился познакомить меня с таким чудом, как Синдри, да, Бертольд?       Берт сдувается, и тут же Синдри и Райли переспрашивают хором:       — Так ты Бертольд? — изумленно глядят друг на друга и после секундной паузы звонко дают друг другу «пять».       — Не надо меня так называть, пожалуйста! — воет Берт, и Оскар смеется, вставая на ноги и целуя мать в щеку. Та шутливо толкает его в бок.       — А какие были варианты? — интересуется отец, и Синдри с Райли синхронно оборачиваются на него. Оскар думает, что что-то в них есть общее. Кто бы мог подумать, что их с Бертом вкусы в чем-то совпадут.       — Я думал, Альберт, — признается Райли, и Синдри кивает:       — И я думал Альберт.       — И так всю жизнь! — взмахивает руками Берт. — Мам, вот за что?       — Это его работа, я даже возразить не успела, — отмахивается та, указывая на отца. Тот только руками разводит:       — А по-моему, красиво.       — Ты — и не успела возразить? — недоверчиво уточняет Оскар, и мать жмет плечами:       — Все еще была не в себе после родов, этот обалдуй пять часов отказывался выходить в этот большой и страшный мир. Ты-то выскочил за полчаса в свое время, я даже не заметила. Так что сразу было понятно, кто из вас двоих будет оболтусом, вечно норовящим спрятаться за мамину юбку, а кто сбежит от меня при первой возможности.       — Мам, — вздыхает Оскар. Берт только головой качает, и мать разводит руками:       — Что? Позорить вас перед вашими молодыми людьми — моя святая материнская обязанность. А вот еще была история про груши…       

***

             В их с Райли истории много совпадений. Тот клянется, что обнимательная вечеринка была не коварным планом, а счастливой случайностью, и Оскар оставляет при себе то, что офис Райли находится через дорогу от офиса Алекса.       Наверное, не зря.       Он выходит из соседней кофейни — они договорились пойти в кино недалеко от офиса Райли, но тот задерживается, — когда нос к носу сталкивается с Алексом.       — Оскар! — он хватает его за рукав пальто, и Оскар едва не проливает кофе. — Черт, прости.       Все внутренности съеживаются, как будто в ожидании удара, и ему приходится сделать над собой усилие, чтобы прикрыть глаза и спокойно отпить из стаканчика.       — Привет, — кивает он как можно более дружелюбно. — Как дела?       — Ну, как тебе сказать… — Алекс неловко пожимает плечами, улыбается той самой трогательно щербатой улыбкой, на которую Оскар в свое время залипал так, что терял нить беседы. И которая больше на него, оказывается, не действует.       — Сочувствую, — понимающе кивает Оскар и расправляет плечи, чувствуя, как все неожиданно встает на свои места. Так легко и просто, что даже весенний воздух как будто становится прозрачнее.       — Мы с Чарли расстались, — выпаливает Алекс, и Оскар чуть не давится кофе:       — Как… в смысле?       — Ну, так… мы просто… мы друг другу не подходим. — Алекс неловко чешет в затылке. — Вот там, где все на инстинктах, ну ты понимаешь, там отлично, но все остальное время, чисто по-человечески — вот как кошка с собакой, право слово. Я только хотел тебе позвонить, а тут вдруг увидел через дорогу, решил подойти.       — Ты что-то хотел? — моргает Оскар, улыбается добродушно: от того, что все семь лет с Алексом осели у него в багаже и не дергают, не щемят, ему так легко, что он готов и помочь, если Алексу нужна помощь, да и вообще…       — Да. Давай попробуем заново? — кивает Алекс решительно. — Я понимаю, что получилось плохо и тебе, наверное, было ужасно, но… Семь лет, Оскар, мы же семь лет жили душа в душу, и тут все это так по-дурацки… Прости, что так вышло, я не знаю, что со мной случилось тогда, я из-за Чарли был как пьяный, и…       — Погоди, погоди, притормози, — моргает Оскар, издает неловкий смешок. Это все так… странно. Кажется одной большой ошибкой, лопнувшим мыльным пузырем, и он не знает, как сказать, чтобы не было очень больно — он не хочет, чтобы Алексу было больно. — Алекс, мы… мы не можем быть вместе, понимаешь?       — Ты обижаешься, да? — морщит лоб Алекс, вздыхает: — Прости. Правда, я понимаю, что…       — Да не обижаюсь я, что за глупости, — нетерпеливо перебивает Оскар. — Я просто, ну, не хочу, понимаешь?       — Почему тогда? — не понимает Алекс, и Оскар смотрит на него недоуменно.       — Я не люблю тебя, — наконец вываливает он, как вываливает диагноз родственникам, без лишнего трагизма и пафоса, которые, он знает, делают только хуже. Алекс моргает.       — В смысле?       — В прямом, Алекс, извини. Я люблю другого человека, я в отношениях, я не могу быть с тобой, вот и все, — жмет плечами Оскар. — Мне жаль, что так вышло с Чарльзом. Ты хороший парень, уверен, у тебя все будет отлично, но… — он оборачивается и видит Райли, оглядывающегося у стеклянной «вертушки» перед входом в их здание. — Извини, меня ждут, — говорит он и замечает, что Алекс смотрит ему на шею, машинально тянется рукой и натыкается на пластырь: на бетах метки заживают плохо, и Оскар налепил его, чтобы ненароком не запачкать рубашку, если корочка снова вскроется. Ему неожиданно становится смешно, и улыбку приходится задавить. — Я же говорю. Ладно, удачи тебе, но я правда тороплюсь. Пока?       — Пока, — кивает Алекс, и Оскар разворачивается. Райли уже идет навстречу.       Оскар целует его, зарываясь рукой в волосы, и это лучшее, что он когда-либо делал.       — Привет, — улыбается Райли, трется носом о нос. Оскар наклоняет голову, прижимаясь лбом и прикрывая глаза.       — Привет. Кофе хочешь? Сходил, пока ждал.       — Нет, спасибо. С кем болтал?       — Старый знакомый, — легко пожимает плечами Оскар, отхлебывая из стакана. — Думал, нам есть, о чем поговорить, а оказалось, нет.       — Это грустно, — замечает Райли, все-таки отбирая у него кофе и приканчивая одним глотком.       — Ты знаешь, нет. Мне полегчало, — качает головой Оскар.       — Тогда хорошо, — легко соглашается Райли. — Пойдем, я хочу успеть купить попкорн.       — Там рекламы минут пятнадцать в начале, успеешь, не волнуйся, — закатывает глаза Оскар и целует его снова. Потому что очень хочется.