Чёрное и белое

Накахара Чуя иногда задумывается о том, каково работать в Портовой Мафии. Каково быть убийцей, каково держать пистолет, каково чувствовать порох на руках, тяжёлую отдачу в плече и локте. Он знает наизусть каждое из этих ощущений; знает, что значит быть мафиози и быть безжалостным. Он знает, как подчиняться, как управлять другими людьми. Правда, стоит согласиться, что с подчинением у него есть некоторые проблемы. Он предан своему делу, предан работе мафиози. И чрезвычайно предан только одному человеку во всём этом клоповнике. Мори Огай пугает. Удивляет, потрошит здравый рассудок скальпелем своей тёмной обманчивости. Наблюдает как насмешливый ворон, говорит так ласково, что сахар скрипит в зубах, и мучительно сводит челюсть. Многие знают, что связываться с боссом Портовой Мафии опасно. Об этом прекрасно знает Чуя. И при этом следует за Мори как цепной пёс, верно делает шаг при натягивании невидимого поводка на своей шее. Чуя уверен, что подобное подчинение совершенно обоюдно. Потому что в этой близости есть свои несомненные плюсы. Он уверен, что никто более не сумеет сидеть на его рабочем столе (зная, как кое-кто это не очень одобряет) и долго, со вкусом закуривать на этом же столе (и это тоже не одобряет), небрежно стряхивая с сигареты пепел прямо на пол. Миссия была долгой и сложной, а Агентство Напыщенных Индюков заставило его нервы знатно потрепаться. Отчёт для не менее уставшего Мори остался под бедром, написанный отрывистым и острым почерком. Шляпа позади, пиджак скинут на кресло напротив босса. Сидящий в своём кресле глава мафии задумчиво посматривает на своего подчинённого. Вероятно, думает, чтобы такого сказать наглому мальчишке (ведь мальчишке всего лишь несчастные двадцать два), чтобы он хорошо подумал над своим поведением, но у Огая получается только: — Хорошая работа, Чуя, — недобро улыбается, подтащив шляпу затянутой в белую кожу перчаток рукой поближе к себе. — А я получу какую-то награду за это, Мори-сан? — Голос у Накахары низкий, чуть хриплый от сигаретного дыма, осевшего на языке. Между ними было нечто большее, чем обычное «босс-подчинённый», как незаметный разряд электричества под кожей – опасное, неожиданно пронзающее. Чуя всегда закрывает за собой дверь на ключ, всегда садится на стол перед мужчиной, иногда закуривает, а иногда тянется к нему, чтобы сплестись пальцами. И они оба в перчатках. Потрясающее ощущение тепла и жёсткой кожи. — Ты бы лучше спросил, чего ты не получишь за свою работу, — Улыбка у Огая всё такая же недобрая, насмешливая, а турмалиновые глаза с прищуром смотрят, как сигарета, истлевшая до самого фильтра, беспощадно тушится о пепельницу, любовно предоставленную главой – Мори всё ещё заботится о сохранности своего удобного ольхового стола. Чуя разворачивается лицом к Мори, смертельно уставший, но мгновенно расслабляющийся в его компании. Крушить и курить хотелось втрое меньше обычного. Одна сигарета, и по губам Чуи расползается сытая улыбка. Он больше ничего не говорит. Но всецело уделяет внимание самому Огаю. А Мори наблюдает за своим подчинённым. Ехидно щурится и с предвкушением улыбается, когда Чуя подхватывает невесомо его руку, гладит от предплечья под рукавом плаща, доходит до кромки белых перчаток. Такие перчатки обычно хирурги не носят. Такие перчатки носят главари мафии, на таких перчатках хорошо видна запёкшаяся кровь. Но Накахару интересует не красота белой и гладко обработанной кожи перчаток, а то, что скрывается под ними. У Мори удивительно красивые и умелые руки, в такие руки он и сам готов вложить скальпель… или себя. У Огая длинные бледные пальцы, аккуратные ногти и крайне маняще выступающие костяшки; у него на запястье остро выделяется соблазнительная косточка, и настоящий грех сейчас не взять и не прикусить её. Этот мужчина очень много позволяет Чуе. Трогать и прикасаться, целовать суховатыми губами, ощущать еле заметный металлический запах на ладони. Он позволяет ему пускать в ход зубы и язык, и от чужой наглости совершенно незаметно вздрагивает. Вздорный мальчишка знает все точки давления и всецело пользуется этим. Вздорный мальчишка пахнет дорогим табаком, землёй и порохом, вздорного мальчишку так и хочется… натянуть. В самом нехорошем и пошлом контексте. Оба знают, к чему всё идёт, уже и не маленькие, хотя Мори очень любит называть одного из исполнителей комитета Портовой Мафии своим «мальчиком». Огаю не нужны слова, когда его догадливый любовник сам крайне нежно избавляется и от второй перчатки, также нежно облюбовывает кисть, ластится к ней, целует с невиданной чувственностью. Чуя знает, как хороши эти руки на самом деле. Знает, и собирается это в очередной раз доказать. Он так и сидит на столе, но уже полностью развернувшись к мужчине, нагло расставляет ноги по бокам от подлокотников его кресла и торжествующе ухмыляется. Но ненадолго. Мори не позволяет мальчишке слишком сильно зазнаться, а посему, неотрывно глядя тому в глаза, проводит обнажёнными ладонями вверх по утянутым в брюки коленям, с властным нажимом, доходит до уязвимого места в переходе на внутреннюю сторону бедра. И ласково скалится, когда ему отвечают судорожным вздохом и недовольно поджавшимися губами. — Кажется, ты забыл, по чьим правилам играешь, мальчик мой. Голос Мори как смертельный паралитический яд, но одновременно сладкий и тягучий именно в этот момент: в момент, когда начинается их маленькая игра в гляделки. Накахара, один из сильнейших бойцов Портовой Мафии, выглядит как нашкодивший кот, который, тем не менее, не теряет своего игривого и сытого выражения лица. Он знает, чьи тут действуют правила. Но ведь та-ак чертовски приятно их иногда преступать, дразнить этого мужчину средних лет, управляющего небольшой группой людей. Мужчина напротив не приветствует непослушание, и даже готов наказывать. И обязательно приведёт в действие наказание для своего горячо любимого подчинённого. Ведь так любопытно и весело вовлечься в чужую игру, перекроить её правила, сломать и вылепить по-своему вновь. Также приятно притягивать рыжего засранца к себе, играться и забавляться над отсутствием его терпения. Его перчатки чёрного цвета, плотные, грубые. Словно маленькая тюрьма для самого себя. Избавлять Чую от перчаток сравни вторжению в его мир «Смутной печали». Но на деле там лишь небольшие ладони, практически подростковые, с перебитыми костяшками и мелкими шрамами. Шероховатые и сильные. Но всегда готовые к ласке. Мори её, конечно же, предоставит, но не сейчас. Сейчас их руки обнажены и уязвимы, это жест доверия, это жест желания. Перчатки смотрятся элегантно, но совершенно невыносимы, когда дело касается постели. — Может быть, я могу искупить свою вину, босс? — В голосе его любовника ни капли раскаяния. — Не уверен, что ты способен чувствовать вину, Чуя-кун. – В ответ ему следует ещё одна лисья усмешка. Пугающе ласковая, но заинтересованная. В радужке Мори словно тускло блестят багровые турмалины, гипнотизируя своим свечением, уводя на самое дно. Накахара уже давно на этом дне, и даже не пытается выбраться. Ведь на этом дне его всегда ждёт мужчина из манящей турмалиновой бездны. И снова больше не нужно слов, чтобы действовать. Чуя безмолвно расстёгивает короткий жилет, ослабляет портупею и стаскивает с шеи тонкий кожаный ошейник. И не забывает всё это делать с театральными и эротичными паузами в стремлении произвести впечатление. Но только ещё больше веселит своего босса. Представление, так или иначе, удаётся на славу. В полумраке поджарое и с виду хрупкое тело Чуи выглядит потрясающе, и Огай знает, что за сила скрывается в этой «хрупкости». Вечно преданный цепной пёс, который не любит собак и любит выпить. Какая ирония. Привлекая внимание к себе, Накахара проводит кончиками пальцев по воротнику своей рубашки, тянет уголки губ в шальной улыбке. Ох, это точно не к добру. Огай не дёргается и не отстраняется, когда его подчинённый встаёт на пол и тянется к его плащу. О, так вот как ты собираешься искупать свою вину, Чу-уя? — думает вскользь мужчина и помогает частично раздеть себя. Надо признаться, в кабинете становится немного душно. Стоит поэтично отметить, что это наверняка из-за близости этого непокорного живого огня с циановым мерцанием в сердцевине. Плаща на плечах больше нет, ровно, как и нет скованности и нерешительности в действиях Чуи. Ему приносит удовольствие обоюдная чувственная игра, волнующая, томительная. Но терпения она, чёрт возьми, никогда не прибавляет. Треклятый босс не любит торопиться. Упрямо стискивая зубы и внутренне заставляя себя сдерживаться и не прерывать представление, Накахара весь подбирается и становится на колени перед Мори. Да, прямо перед ним на колени. В знак покорности и уважения, что совершенно не сочетается с ехидством и предвкушением в его глазах. Мори наслаждается, а потому даже для удобства разводит ноги, позволяя своему визави сесть поудобнее и поближе, откидывается на спинку кресла и самодовольно посмеивается. Перед ним открывается совершенно похабный вид. Только представьте, как это эротично, когда такой сильный и волевой человек, как Накахара Чуя, стоит перед своим боссом на коленях с нехорошим и пошлым выражением лица, как гладит его ноги, облизывается, слегка раскрасневшийся от прилива крови к щекам и скулам. Рыжий демонёнок. Как очаровательно подчинять его себе, присваивать, видеть его таким расхристанным и податливым. Чуя не чувствует себя слабым и уязвимым, стоя на коленях, несмотря на то, что Мори всё ещё полноценно контролирует происходящее. Ему нравится то, что происходит, нравится прикасаться к худым бёдрам мужчины и расстёгивать и вытаскивать из шлёвок совершенно ненужный ремень. За это он, кстати, получает ласковое поглаживание по слегка встрёпанному затылку — лучшая награда за хорошее поведение. Огай Мори очень любит хороших и послушных мальчиков. Молодой рыжий мужчина проявляет свойственное ему нетерпение, когда отбрасывает ремень и удивительно умело расправляется с двумя пуговицами на довольно элегантных брюках, расстёгивает молнию. Торопится попросить ласковым взглядом Мори приподнять бёдра для более удобного взаимодействия с его пахом. Нижнее бельё сползает вслед. У Огая плотный и сильный запах смазки, густо оседающий на языке и удивительно сочетающийся с привкусом от табака. Это выясняет в процессе Накахара, будто опьянённый и прильнувший влажными губами к полувозбуждённому члену мужчины. Заставить его распалиться ещё сильнее не составит сильного труда. И он в самом деле не остаётся равнодушен к происходящему: довольно вздыхает, наконец-то впервые за весь день по-настоящему расслабляется и позволяет Чуе вовсю безобразничать. О, если кто-то там существует из Создателей, знайте, Чуя сосёт отменно. Блядски хорошо, как надо, умело, с потрясающим причмокиванием, разрешающий слабо двигать бёдрами навстречу, зарываться пальцами в рыжие вьющиеся пряди. Да, босс Портовой Мафии здесь полностью контролирует ситуацию, но приятно позволять любовнику вольности: прикусывать в нужных местах, пытаться брать до упора и гладить низ живота — крайне чувствительное место. Полностью поощряет эту наглость шумными вздохами и иногда редкими, но тихими и постанываниями. — Можешь ведь быть хорошим мальчиком, когда хочешь, — говорит с усмешкой Огай, с чувством полного удовлетворения жёстко натягивая волосы рыжего мужчины и заставляя со стоном отстраниться и вскинуть голову. Та ещё порнография. Его стариковское сердце еле выдерживает от переизбытка ощущений. Чуя знает, что делает, но сейчас выглядит так беспомощно и покорно. Именно, тот самый мастер боевых искусств в их организации выглядит сейчас беспомощно. Ещё и стоит у него будь здоров. Обзавидоваться можно его чувствительности. — Я достаточно искупил свою вину, Мори-сан? — Чуя даже с натянутыми волосами, практически обездвиженный выглядит сейчас очень самодовольно, поддавшись мнимому контролю над чувствами босса. Последний в свою очередь совершенно удивлённо смотрит на рыжего мужчину. Но он-то точно знает, кто здесь всем управляет. — Ох, Чуя-кун, — Огай плавно отпускает волосы своего визави, запоминает до мельчайших деталей его лицо в это мгновение: смотреть на припухшие и влажные от слюны и смазки губы просто грех наяву, — Боюсь, тебе придётся ещё поработать и подумать над своим поведением. И как будто здесь кто-то против «воспитательных» мер. По крайней мере, Накахара до сих пор старается доказать своё послушание. В своеобразной форме. Бесстыдно поднимается с колен, чтобы снова потянуться к Мори, прикоснуться обнажённой ладонью к его шее, тихо фыркнуть на змеиное ехидство в его глазах, и добраться до чёрной рубашки. Вы вообще Мори видели? Слишком уж хорош для мужчины средних лет. Пока все думают, что он увлекается маленькими девочками, Чуя будет вершить свою шалость и пользоваться личным временем своего босса. Там, под рубашкой, приятно-светлая кожа, испещрённая рваными полосами бледных шрамов, кляксами от заживших пулевых ранений. У обычных врачей не бывает таких следов, но именно этот врач может запросто вскрыть скальпелем глотку своему врагу. Чуя медленно оглаживает шероховатые линии шрамов, гладит сверху вниз, ластится подобно изголодавшемуся по нежности коту, прикасается настолько жадно, будто думает, что сейчас его любовник вот-вот исчезнет из-под пальцев как жаркий фантом в сновидениях. Но Мори реален, и его руки, крепко сжимающиеся на его ягодицах тому подтверждение. Крепкая хватка заставляет невольно вздохнуть и покрыться множественными мурашками. Кое-кто вот-вот будет готов с радостью выпрыгнуть уже из этих чёртовых штанов. И Огай, впрочем, как и всегда, опять начинает томить и издевательски тянуть время. Огай помнит, что после начала таких тесных отношений со своим подчинённым будет полезным держать в ящике стола под замком (от всяких девчачьих любопытных глаз) парочку презервативов и смазку. Он же не изверг какой-то, вот так, насухую. Поэтому с намёком подтягивает к себе Чую за пояс штанов, почти вплотную прижимает к себе. Кажется, от этой части пора избавиться. Лишние слова Накахаре не нужны, он самостоятельно расстёгивает свои штаны, спускает их на пол, стаскивает с себя ботинки, в небытие отправляет и нижнее бельё. Стоит перед Мори только в одной рубашке, дерзкий и перевозбуждённый. А ещё лучше будет смотреться со спины, думает мужчина и хочет взять вздорного любовника вот прямо сейчас. И его желания всегда исполняются, верно? Приманить к себе рыжего засранца, заставить оседлать свои бёдра и указать на уже открытый ящик стола. Мори тоже успел подготовиться, пока Чуя раздевался. Внутри ящика и вправду нашлась парочка презервативов и, само собой, смазка. — Я верю в тебя, Чуя-кун. Такая задача тебе по зубам, — мужчина широко и лукаво усмехается и вручает любовнику фольгированную упаковку и прозрачный флакон с незапоминающимся названием. Чуя закатывает глаза, но слушается, с тихим шипением разрывает упаковку презерватива и с совершенно забавным выражением лица раскатывает его по члену Огая. Тот в свою очередь снова думает, но уже о том, что его визави крайне компактный. Небольшого роста и очень гибкий, запросто весь помещается в кресле и может крепкими коленями очень хорошо обнимать его бёдра. И наблюдает за действиями: Накахара тщательно смазывает самого себя, щедро льёт смазку на презерватив. Липкое и ещё более пошлое зрелище, чем до этого. Но через минуту становится резко на всё плевать. Чуя с рычаще-стонущим «Ах, блядь…!» насаживается так хорошо, так блядски хорошо, что даже темнеет на мгновение перед глазами. Чуя ощущается потрясающе туго и плотно, как надо, до упора. — Узнаю своего хорошего мальчика, — не удерживается от комментария Мори, впиваясь пальцами в бёдра рыжего любовника, толкаясь в него одним слитным движением до самого конца. И в награду получает негромкий, но очень сладкий стон. И не скажешь, ни за что не скажешь, что Накахара способен быть таким чувствительным и открытым. Вечная злоба рассерженного пса превращается в страсть и порывистость. Похоть и желание на самом деле ему к лицу. Но что-то Огай слишком много думает для такого интимного момента. И резко предпочитает заткнуть всё внутри и всецело насладиться телом его очень талантливого подчинённого. Тот плавно раскачивается, тяжело дышит, весь покрывается мурашками. Какой хорошенький-то сразу! Ну грех, грех не взять и не насадить ещё сильнее, чтобы заставить ахнуть, широко раскрыть глаза. Всегда срабатывает, всегда крайне яркая реакция на ласку, на грубость. Можно укусить за плечо, можно властно прижать к себе за хорошенькие бёдра и на всё получить изумительную реакцию. И звук, кстати, получается отменный: сочный шлепок об ягодицы, приправленный вздохом или коротким стоном Накахары. Наверное, именно это и подействовало на Огая впоследствии, как красная тряпка на разъярённого быка. Наверное, именно поэтому он находит в себе силы снять с себя растерянного Чую, поставить его на ноги, но только чтобы затем вдавить животом в стоящий рядом стол. Наверное, именно поэтому он звонко шлёпает его прежде чем снова вторгнуться в его тело глубоким толчком. Наверное, именно поэтому он снова получает в награду самые сладкие стоны в его жизни. Чуя мечется, тяжело и хрипло дышит, отчаянно цепляется за стол дрожащими пальцами, пока его тело сотрясается от набирающего скорость любовника. Не прекращает изредка материться от ощущений, пробравших его по самое не могу, выламывающих его сознание и суть. Трахается Мори Огай как сам ёбаный чёрт. И об этом Накахара сообщает вслух, а взамен получает сдавленный смешок и ещё один шлепок по заднице. Более грубый и сильный. Всё как надо. Всё, как нравится Накахаре. Чтобы изматывающе быстро, сильно и безумно хорошо. Чтобы постоянно быть на пределе, задыхаться, искать разрядки. И просто выкручиваться, и сгорать изнутри, когда Мори берёт глубокий, медленный и мучительный сучий темп. Так хочется его за это удавить, но ничего не получается, кроме смазанной ругани и новой порции хриплых стонов. Огай в свою очередь снова думает о том, какой у него славный подчинённый, и какой он замечательный начальник. Не забывает издеваться над ним, испытывать выдержку и терпение. Он думает о том, какой на самом деле у Чуи низкий и прокурено-хриплый голос. А ещё думает, что вбивать его в собственный рабочий стол ненормально и одновременно прекрасно. Стол слегка пошатывается, а рыжий мужчина сотрясается всё чаще, иногда вскрикивает, иногда рычит и скулит, умоляя своего любовника прекратить быть распоследней сукой и отыметь его уже по-человечески. Ну, кто его послушает? Правильно, не Мори. Хотя иногда будет и неплохо прислушаться к откровенным мольбам. Прямо услада для ушей. Но стоит согласиться, что сейчас момент ещё прекраснее и лучше всех вместе взятых до этого: Накахара в агонии вскидывает бёдра, трясётся, пытается сам себя приласкать и получает по рукам от Мори. Всё никак не может кончить, злится и болезненно перевозбуждается, когда Огай толчками выбирает из него стоны и бьёт головкой члена по простате так, что из глаз уже практически сыпятся как же их, блядь… звёздочки проклятые. — Ну дай мне уже кончить, старый ты чёрт! — возмущается Чуя севшим голосом, уже пытаясь не то прильнуть, не то отодвинуться от невозможного чудовища. — Ай-ай-ай, Чуя, мальчик мой, нехорошо так ругаться, — мурлыкает Огай, до ответного вскрика натягивая свободной рукой рыжие волосы, вынуждая прогнуться как можно сильнее. А потом Чуя получает максимально жёсткий и крайне глубокий толчок и ещё один хлёсткий шлепок по раскрасневшейся от предыдущих ударов ягодице. Накахара уязвлёно скулит и ссыпается на стол, бьётся и выламывается, пытается дойти до конца, сорваться в пропасть, но проклятый Мори снова и снова оттягивает момент, словно чувствуя, замедляется и доводит просто до сумасшествия. И Чуя уже начинает умолять, готовый сделать ну что угодно, просто дайте ему кончить, блядь, это просто невыносимо! А Мори всё забавляется, но, конечно, не забывает и про своё удовольствие. Он уже приближается к своей грани, а потому наконец перестаёт мучить любовника и снова набирает темп, но более рваный и хаотичный. Сосредотачивается на потрясающих звуках шлепков бёдер о бёдра, на влажном скольжении, на сбившемся дыхании Чуи, на его беспорядочных мольбах сквозь протяжные стоны. Как это практично, когда кабинет оборудован звукоизоляцией. А то остальные в штаб-квартире бы неправильно их поняли. Хотя тут всё так просто и понятно. Когда почти сошедший с ума от накатывающей похоти Накахара понимает, что ему дали волю, он просто почти буквально летит с обрыва в самую бездну. Он снова бьётся в агонии, но уже молчит и дрожит. Он кончает долго и сильно, ярко, до мутных кругов перед закрытыми глазами. Он царапает столешницу и даже, наверное, выпускает на мгновение свою способность. А иначе не объяснишь эти короткие, но плотные и глубокие борозды в таком хорошем и дорогом дереве. Огаю Мори уже ничего не жалко, когда он на грани оргазма. Ему всё равно на стол и на то, что придётся его как можно скорее заменить. Он упивается только тем, как хорошо сжимается вокруг него Чуя, как плавится под его руками, раскрывается дивным багровым цветком в своих искренних эмоциях. Теперь уж наверняка точно почувствует раскаяние за всё своё нехорошее поведение. Но зато такое приятное наказание, не так ли? Проведённое с пользой время. Хотя Накахара уже так не считает. Он, полностью истощённый, только может жалобно взвыть, когда его нещадно придавливают к столу и кусают порывисто за загривок. Мори кончает почти ярче и сильнее, чем его возлюбленный подчинённый, издаёт нутряной стон, спрятанный куда-то в его шею. На бёдрах Чуи скорее всего останутся некоторые отметины. Они оба вспотевшие, разгорячённые и наконец-то удовлетворённые. — Хорошая работа, Чуя. – Повторяется снова Огай, усмехнувшись. Выпускает из своих тисков рыжего мужчину и позволяет ему обессиленно сползти на ковёр. А сам неторопливо приводит себя в порядок, что-то умиротворённо напевает себе под нос. А Накахара тем временем подтаскивает к себе свои вещи, роется в поисках заветной пачки сигарет, долго и со вкусом закуривает, опираясь затылком в ножку стола и вытягивая ноги. Нудное напряжение ушло из тела, а вторая сигарета в кабинете Мори кажется как никогда прекрасной. — Не хочешь со мной выпить? Monopole, урожая 1964 года. — Уверен? – поднял бровь Мори, — Разве это не твоё сокровище? — День хороший. Отказов не приму даже от собственного босса, — с пола раздаётся смех. — Ты сегодня на удивление очень дерзкий, Чуя-кун. Накахара Чуя иногда задумывается о том, каково работать в Портовой Мафии. Каково быть убийцей, каково держать пистолет, каково чувствовать порох на руках, тяжёлую отдачу в плече и локте. Он знает наизусть каждое из этих ощущений; знает, что значит быть мафиози и быть безжалостным. Он знает, как подчиняться, как управлять другими людьми. Правда, стоит согласиться, что с подчинением у него есть некоторые проблемы. Он предан своему делу, предан работе мафиози. И чрезвычайно предан только одному человеку во всём этом клоповнике. Предан Огаю Мори.