Когда ты состарился, никому не интересно, как ты провёл день, кроме собак и таких же стариков, как и ты

      Тоши пробирался через редкий поток покупателей ранним субботним утром, когда он заметил пожилую пару, пытавшуюся совладать со своим чрезмерно активным щенком. Женщина была настолько крошечной, что издалека её можно было принять за ребёнка, а её муж выглядел так, будто малейший порыв ветра сейчас сдует его. И всё же они заулыбались друг другу, когда щенок потащил их за собой в сторону ближайшего парка, и Тоши посмотрел им вслед с тоской и горько-сладкой завистью.       Все всегда говорят, что помнят день, когда встретили любимого человека, так отчётливо, будто это случилось вчера. Но как бы Тоши ни пытался, он не мог вспомнить, как они встретились с Гинтоки. Он смутно помнил махач на мечах, но он не был уверен, было это в баре или аллее, не уверен, был ли вовлечён Кацура или нет. Он не сомневался лишь в том, что это случилось до падения сёгуната Токугава, когда Тоши ещё был демоническим замкомандующего Шинсенгуми, а Гин ещё был Йородзуей.       Он помнил день, когда они впервые поцеловались, но не был до конца уверен, почему: потому, что с тех пор все его дела пошли под откос, или потому, что это был самый постыдный момент в его жизни. --       Тоши чувствует себя самым последним идиотом на земле, сидя с голым торсом на фоне зелёной стены с воротничком вокруг шеи. Его руки связаны за спиной, и чешется левая ягодица. Каждый раз, когда он пытается пошевелиться, верёвка на запястьях начинает царапать кожу, а цепь, прикреплённая к воротнику, – звенеть и ударяться о грудную клетку. Гинтоки, также наполовину голый, сидит напротив него на коленях с измученным лицом пациента, с рождения страдающего запором. У Тоши были веские причины согласиться на то, что он делает сейчас, ради Sunrise, но в данный момент они упорно не желают вспоминаться.       – Теперь положи руку на его подбородок, Гин-сан, и придай этому настойчивый характер, – проворковал фотограф. – Давайте, вы двое должны показать, как увлечены процессом.       – МЫ НЕ УВЛЕЧЕНЫ ПРОЦЕССОМ, – одновременно гаркают Тоши с Гином, потом смотрят друг на друга и поспешно отводят взгляд в сторону.       – Я делаю это только потому, что у Элизабет нож под её костюмом, – бубнит Гинтоки.       – Я делаю это только потому, что Кондо-сан сказал сделать это, – добавляет Тоши. Звякает цепь.       – Да что вы как дети малые, – выныривает Кагура из-за спины фотографа. – Потерпите две минуты, и всё закончится. Гин-чан, представь, что он Кецуно Ана. Стрёмный чувак-отаку, представь, что Гин-чан – это одна из твоих прекраснейших фигурок.       – Ты же наслаждаешься этим, не так ли, мелкая засранка? – шипит Гинтоки. – Почему ты вообще здесь? Это зрелище не предназначено для детей.       – Ты кого назвала отаку? – вставляет свои пять копеек Тоши, но Гинтоки и Кагура уже с энтузиазмом переругиваются и не слышат его. Как будто он посмеет оскорбить свою прекраснейшую 〇〇〇-чан. Погодите, что?       – ЗАХЛОПНИТЕСЬ, – визжит фотограф, и на съёмочной площадке воцаряется тишина, потому что сто пятьдесят килограммов мускулов, голосящие ультразвуком, – не то, что можно увидеть каждый день. – Этот эпизод уже в пост-продакшне, и, если снимки не будут готовы через час, он не сможет выйти в эфир. Так что завалитесь и притворитесь, что увлечены процессом!       Тоши и Гинтоки снова смотрят друг на друга. Щёлк.       – Кое-что может сработать, – еле слышно говорит Гинтоки. – Просто переживи это, окей?       И после этих слов он наклоняется и по-французски засасывает Тоши на фоне коллективного вздоха, который тот уже не слышит. Язык Гина скользит во рту, и внезапно становится жарко. Кровь Тоши не знает, к какой из двух голов ей приливать; его ведёт, и он очень рад, что сейчас сидит. Первая связная мысль, промелькнувшая в голове Тоши, была не остановиться, а продолжить в более уединённом месте.       Гинтоки отстраняется и тянет за цепь, заставляя Тоши немного прогнуть спину, приподнимает его за подбородок кончиками пальцев, и вся бывшая скука испаряется из его взгляда. Краем глаза Тоши замечает вспышку камеры.       – Прекрасно! – восклицает фотограф. – Следующий кадр, быстро-быстро! Сними с него воротник, Гин-сан.       Как только Гинтоки избавляется от воротника, Тоши чувствует себя так, будто ему размозжили голову бейсбольной битой. Он не может думать, не может говорить или двигаться: всё его внимание сконцентрировано сейчас на полуголом Гинтоки, на лёгком румянце на его щеках, на его пальцах, которыми он придерживает его за шею там, где секунду назад был воротник.       – Йородзуя, – выдыхает он и пытается пододвинуться ближе, но Гинтоки еле заметно мотает головой.       – Не здесь, – шепчет тот, и Тоши не уверен, что именно возвращает ему способность двигаться: тёплое дыхание Гинтоки или повисшее между ними негласное желание. Тоши смотрит на появившуюся подсказку на стене и перемещается за спину Гинтоки, и тот облокачивается на него. Тоши всегда думал, что кожа Гина будет холодной, но даже в этой белой, проветриваемой кондиционером комнате, она горячая, он горячий, и Тоши в растерянности.       Фотограф кидает им рулон красного шёлка, который Тоши с лёгкостью ловит. Он оборачивает тканью бёдра Гинтоки и обнимает его за шею, наклоняясь достаточно низко, чтобы впиться в неё губами–       Щёлк.       – Ну вот и всё, – раздаётся голос фотографа откуда-то из другой вселенной. – Было не так уж и тяжко, правда? --       Тоши слабо усмехнулся. Тяжко было, но не в том смысле, в каком имел в виду фотограф. После той фотосессии и странной искры, промелькнувшей между ними, они начали избегать друг друга. А когда им всё-таки доводилось столкнуться, они гавкались ещё пуще, чем раньше. Тоши не помнил, почему он старался держаться от Гинтоки как можно дальше. Но он точно помнил, что никогда не переставал хотеть ещё одного поцелуя.       Он проходит мимо любимого магазинчика данго Гинтоки, и это горько-сладкое чувство ещё сильнее сжимает сердце. Он почти может увидеть призрак Гинтоки, сидящего там с порцией сладких шариков на коленках, за которые как обычно не может заплатить. Так было всегда, когда они были молоды, верно? Всегда без гроша в кармане, но всегда державшийся на плаву. Это выбешивало Тоши, и он точно помнил, что считал тунеядство Гинтоки веской причиной ненавидеть его. Как и всё остальное, это не продлилось долго.       У его слёзных прошений и оправданий, какими бы они ни были, никогда не было и шанса сработать. Что склонная к садизму горилла, что Sunrise, упорно продолжали ставить их в щекотливые, пропитанные невесомым сексуальным контентом ситуации, будто проверяя их на прочность. Тоши, как и Гин, сопротивлялся так долго, как только мог, но в конце концов они просто смирились и решили пережить это. Они целый час выясняли, кто же будет сверху, и в итоге договорились решить проблему самым что ни на есть серьёзным, взрослым способом. --       В номере пахнет дешёвым удоном быстрого приготовления, когда ты только-только достал его из пластмассовой упаковки. Пот стекает по лицу и по спине, которой Тоши вжимается в стенку позади кровати. Сейчас начало августа, и здесь нет кондиционера, но ему даже наполовину жарко вовсе не из-за летней духоты.       Обоими кулаками он сжимает простыни, которые когда-то были белыми, и отчаянно пытается подавить звуки, так и норовящие вырваться из горла. Тоши ловит ртом воздух, стоит ему взглянуть вниз на Гинтоки, обхватывающего его член губами и внимательно наблюдающего за малейшей реакцией широко открытыми глазами. Тоши не хочет, не хочет, чтобы это кончалось; если бы у него была возможность навсегда заморозить время, он был это сделал.       Это не банальный отсос, это интимность, близость, которую он считал невозможной между парнями вроде них, парнями, вкладывающими гордость в свои мечи, мысли в свою работу и которые заберут свои принципы с собой в могилу. Он считал, что секс с другим парнем не зайдёт дальше разве что взаимной дрочки, но ничего из той нелегальной порнухи, которую Тоши втихаря посматривал, спрятавшись в дебрях хранилища материалов, не готовило его к тому, что происходит сейчас. Гинтоки ещё шире раздвигает ноги Тоши в стороны и поднимается, становясь с ним лицом к лицу, и Тоши тянется за поцелуем.       – Не надо, – бормочет Гинтоки, краснея. – Ты же знаешь, что побывало у меня во рту.       Тоши хватает Гина за шею и наклоняет ниже.       – Знаю. Поэтому хочу.       Гинтоки не стесняется быть громким и стонет Тоши прямо в губы, и того сносит очередной горячей волной. Гин покрывает его губы, подбородок, шею, плечо поцелуями, мокро, широко раскрывая рот, и каждое из них ощущается на коже выжженным клеймом.       – Я хочу тебя так сильно, – шепчет Гин в ухо Тоши. – Можно мне...?       И Тоши застывает, не в состоянии понять, страх это или предвкушение, но кивает и позволяет Гинтоки опрокинуть его на кровать и задрать ноги кверху. Вот этого он не хочет, и ему абсолютно наплевать, должно или не должно ему хотеться – остальные парни могли делать, что им вздумается, но от мысли, что что-то может быть в его заднице, которая в принципе не любила наживать на себя приключения, ему становилось дурно. Но в этом и заключался процесс секса, и если бы ему повезло чуточку больше, он бы делал сейчас то же самое с Гинтоки.       Гин осторожно опускает ноги Тоши и садится перед ним на колени.       – Что? – спрашивает Тоши, приподнимаясь на локтях. В его голове сейчас дикая смесь облегчения и раздражения: что-то не так с его задницей?       – Я не собираюсь делать это, если у тебя будет такая кислая мина, – говорит Гинтоки. – Все думают, что я садист, но на самом деле мучения партнёра наповал убивают желание.       – Всё в порядке, – врёт Тоши. – Я проиграл в камень-ножницы-бумагу, так что всё честно.       – Давай притворимся, что это я проиграл в камень-ножницы-бумагу, – отвечает Гинтоки, перелезая через ногу Тоши и заваливаясь рядом. – Вот ты бы трахнул меня, зная, что я чувствую себя так же, как ты сейчас?       – Нет, – выпаливает Тоши, даже не думая, и стыдливо отворачивается.       Гинтоки похлопывает его по ноге.       – Мужчине необязательно запихивать член в другого человека, чтобы получить удовольствие, – его рука движется вдоль бедра Тоши. – Я покажу. --       Тоши быстро огляделся, чтобы убедиться, что никто не пялится на его пах, который и так смотрелся очень неуместно, учитывая его возраст. Тот первый раз в чахлом отельном номере со скрипучей кроватью и грязными обоями, те часы сумасшедшего эротического удовольствия, были так давно, так далеко, но так впечатались в сознание Тоши, что, к его стыду, до сих пор вызывали у него рефлекс Павлова.       После того случая они убедили себя, что их отношения – не более, чем похоть и взаимная одержимость телами друг друга. Они скрывались лет пять: по лав-отелям и неприметным гостиницам, иногда доходило до комнат отдыха в кинотеатрах и гладких камней изолированных онсэнов, когда Тоши получал премию; один раз был на лесной опушке в нескольких станциях от города, когда из-за лунного света листья казались вылитыми из серебра и Гинтоки в слезах умолял Тоши взять его (и после этого заявил, что ради анального секса совершенно не стоило выезжать на природу).       Они не только занимались сексом; они ели и напивались, и разговаривали, и спорили, но продолжали упрямо твердить, что секс – единственная причина, по которой проводят время вместе, что, когда на них есть одежда, они просто не знали, чем ещё себя занять. Когда они сталкивались на улице, они всё также не удостаивали друг друга взглядом; жизнь Гинтоки всё также вертелась вокруг мелюзги из Йородзуи; жизнь Тоши всё также вертелась вокруг Шинсенгуми.       Однажды они прятались за изгородью в парке и следили за первым свиданием Сого и Кагуры: Гинтоки, чтобы Сого не натворил непристойностей, Тоши – чтобы Сого не натворил ничего в принципе, за что против Шинсенгуми могли бы возбудить уголовное дело. --       – Прекрати, Йороздуя, мы здесь не для того чтобы обжиматься, – шипит Тоши.       Гинтоки раздражённо убирает ладонь с его задницы.       – Не будет ничего плохого, если мы немного повеселимся на работе, – жалуется он.       – Именно поэтому ты и не можешь найти работу, – отвечает Тоши, смотря в бинокль и расплываясь в довольной лыбе, когда Кагура ударяет Сого ногой в пах, – потому что всё, что ты делаешь, – это пытаешься повеселиться.       – Покажи мне, где написано, что на работе нельзя веселиться, – отвечает Гинтоки тем самым капризным тоном, который Тоши в тайне считал нереально милым.       – Это общие принципы, – говорит Тоши. – И я не думаю, что тебе стоит беспокоиться о Чайне. Он полез с поцелуями, и она выбила из него всю дурь.       – Ах, молодость, молодость, – театрально вздыхает Гин. – А я, кстати, предупреждал его, что Ято никогда не позволит ничтожному существу человеческой расы сделать первый шаг, так что не вини меня в этом. Поцелуешь меня?       – Ради всего святого, да что с тобой? – спрашивает Тоши, глядя ему в лицо. – Мы здесь не для того чтобы–       – Я влюблён в тебя, – отвечает Гин, – вот, что со мной.       Тоши пялится на него и, как в старые добрые времена, чувствует себя с размозжённой битой головой.       – Что?       – Всё в норме, – говорит Гинтоки, поднимаясь. В его кимоно застряли мелкие сучки и комки грязи, от которых он начинает избавляться с крайне сосредоточенным видом. – Я понимаю, что это не то, что ты ждал от всего этого. Ты не обязан ничего говорить.       Тоши потребовалось тридцать секунд, чтобы к нему вернулись чувства, но к тому времени Гинтоки уже след простыл. Тоши доезжает до Йороздуи на служебной машине, но дома никого нет – или, никому не хочется открывать дверь. У них действительно был уговор, что всё прекращается, как только у кого-то из них зарождаются чувства. Но это было столько лет назад. Гинтоки серьёзно думает, что Тоши вот так просто бросит его? Он серьёзно не заметил, что Тоши давным-давно влюбился?       Он возвращается в штаб, одновременно чувствуя себя окрылённым и расстроенным, и, когда он садится за груду бумажной работы, то осознаёт, что за все годы знакомства только Гинтоки умудрялся порождать в нём такие взаимоисключающие чувства.       – Слышал, вы сегодня разбили сердце Данне, – говорит Сого, стоя в дверях. Для обладателя двух фонарей под каждый глазом, он находится в слишком хорошем настроении. – Вы ужасный человек, Хиджиката-сан.       – О чём, чёрт возьми, ты вообще говоришь? Почему ты отлыниваешь от обязанностей? И почему ты косплеишь панду?       – Я и Чайна притворились, что идём на свидание, чтобы дать Данне возможность побыть с вами наедине. Он от всего сердца вам признался, и вы от всего сердца его отшили. Я в вас разочарован, Хиджиката-сан. Я-то думал, что в вашем возрасте вы усвоили хотя бы базовые правила учтивости.       – Погоди, что? – спрашивает Тоши, отодвигая отчёт в сторону. – Ты и Чайна что? Он что?       – Ууупс. Я не должен был говорить это вслух, – с каменным лицом произносит Сого. – Мне определённо стоит поработать над своим внутренним голосом. В любом случае, Данна сидит на помойке за своим домом в стельку пьяный и рассказывает всем, как вы с ним поступили. Так что, думаю, ничего страшного, что я проболтался.       Тоши смачно ударяет ладонью по лицу.       – Этот идиот. --       Бывшее здание Йородзуи должно скоро появиться в поле зрения, но Тоши не хочется проходить мимо него. С наглухо заколоченными окнами, оно выглядело слишком старым и одиноким. В последний раз Тоши был здесь в день похорон Отосэ, когда пришёл проведать Гина и других обитателей Йородзуи после церемонии.       Он помнит, как чувствовал себя чужаком, поднявшись тогда наверх и застыв в дверном проёме. --       Гин стоит у окна, всё ещё в чёрном траурном костюме, сжимая плечи и с силой надавливая кулаком на стекло. Он был… совсем один; хотя, это немного странно, ведь он был единственным человеком в комнате, так что очевидно, что он был один.       Но Тоши знал, насколько по-настоящему одиноко ему сейчас: у Кагуры с Сого всё ещё медовый месяц (смерть Отосэ будет просто отличным подарком по их возвращении, правда?), а Шинпачи слишком занят своим додзё. Тама пожелала деактивироваться и быть похороненной рядом с Отосэ. Этот дом превратился в пристанище призраков.       Тоши подходит к Гину и мягко отводит его руку в сторону.       – Ты разобьёшь стекло, – говорит он. – Оно не такое крепкое, как твой кулак.       Гин слегка улыбается ему, но вместе тепла Тоши чувствует безнадёжность и пустоту.       – Странный сегодня день, – он позволяет Тоши довести себя до дивана.       – Переезжай ко мне, – отвечает Тоши. В конце концов, они оба ненавидят привидений. --       Тоши закуривает и выпускает облачко дыма в холодный утренний воздух. Ему не стоит курить, в его-то возрасте, но бывали моменты, когда от дурных мыслей могла спасти только сигарета. Если он свернёт направо на следующем повороте, то упрётся в повозку с одэном, куда они с Гином обычно приходили после драки и где этот бессмертный старичок читал им нотации о жизни и о публично приемлемом поведении.       Как-то ночью они сидели здесь, на скамейке, и обсуждали решение Тоши работать на особую внутреннюю полицию после падения сёгуната Токугава. --       – Ты еле спас свою шкуру после расформирования Шинсенгуми, мать твою, почему бы тебе просто не упокоиться и не зажить нормальной жизнью? По-моему, мы уже не в том возрасте, в котором стоит бросать вызов смерти. Разве ты сам не говорил мне об этом, когда я вернулся из Киото?       – Я не бросаю вызов смерти, дебил. Я инспектор – считай, это работа до гроба. А мне запретили даже носить оружие.       «По крайней мере, не на виду», со злорадством думает Тоши.       Гинтоки фыркает.       – Лучше инспектируй мою задницу, тогда точно не сыграешь в ящик. Вот прикинь, у тебя заест спину на задании. Притворяться Хигураши Неруо, когда ты на самом деле Рёцу-сан… Ну ты и остряк, Тоши.       – Я тебе говорю, здесь совсем другое. И хватит говорить так, будто мы старые развалины. Нам даже нет пятидесяти.       – Тебе просто нужно хобби, – упрямо продолжает Гин.       – Быть копом моё хобби.       – Я думал, это я твоё хобби. Опять переводишь меня в низшую категорию, эх, – Гин залпом допивает стопку и с грохотом ставит стакан на стол, вызывая осуждающий взгляд со стороны владельца.       – О чём, твою мать, ты говоришь? – озадаченно спрашивает Тоши. – Ты всегда был и будешь самым важным. Всё остальное – хобби. --       Тридцать лет. Иногда это число кажется Тоши абсурдно – большим или маленьким, в зависимости от того, как он себя чувствует. В голове мелькают воспоминания, совсем живые и уже угасшие, какие-то повседневные сцены и масштабные события. Всё кажется таким ярким, когда ты переживаешь это, но поразительно, насколько мизерная часть остаётся в памяти, когда года проходят мимо.       Тоши помнит, как Гинтоки постоянно забывал выключать чайник, до того, как они завели робота, но не помнит, как долго он провёл в больнице после того, как его отделал чокнутый братец Кагуры: вместо воспоминаний в голове зияет огромная чёрная дыра. Тоши помнит каждый день тех трёх недель, что они не разговаривали, когда Гин оскорбил память Тамегоро и не извинился, но каждый раз поражался его привычке сворачивать в трубочку нижнее бельё. Ну, до того, как они завели робота.       Это не были хорошие времена, не были плохие – просто времена, которые были и которые остались в прошлом. И, оказывается, их было так мало, так катастрофически мало. Когда ты молод, тридцать лет кажутся вечностью, но, когда ты по-настоящему любишь, времени всегда оказывается недостаточно.       Тоши дошёл до кладбища.       Он сверлит взглядом протоптанную тропинку, в которую переходит дорога и которая ведёт к воротам. По сторонам виднеется пожухлая трава выцветшего коричневого цвета, но Тоши до конца жизни будет мерещиться ядовитый зелёный монстр, который хватает его за лодыжки и утаскивает за собой в ад.       Тоши вздыхает. Гасит сигарету на входе и выкидывает в мусорку.       Делает шаг.       Мотает головой.       Разворачивается обратно.       – Ну, не в этот раз, – будто извиняясь, бормочет он и идёт по направлению к дому.       Садахару II – огромное нечто на толстых коротеньких ножках, совершенно не похожее на свой оригинал, но также любящее навалить кучу на пол, – встречает его со всем своим собачьим энтузиазмом, бросаясь в объятья Тоши, едва тот успевает снять обувь у входа.       – Да тише ты, чёртов монстр, – ворчит Тоши, но таки чешет пса под ухом. Садахару триумфально марширует в гостиную, карябая при этом пол, и Тоши следует за ним.       Гинтоки валяется на диване, всё ещё в пижаме, и читает извечный Сёнэн Джамп, подняв журнал над головой. Тоши вырывает выпуск из его рук и кладёт его на чайный столик.       – Бросал бы уже читать это. Ты скоро разменяешь шестой десяток.       – Не желаю слушать это от кого-то, кто старше меня. Я всё ещё молод душой! Что важнее, ты смог это сделать?       – Нет, – отвечает Тоши, присаживаясь рядом и замечая, как мрачнеет Гин. – Всё в порядке. Посмотрим, может, в следующий раз Сого сходит со мной. Хотя, возможно, он уже был там.       – Оставь парня в покое, на его шее сидят спиногрызы. Кагура снова умотала ловить своих стрёмных ящериц, – Гинтоки обнимает Тоши за плечи и притягивает ближе. – Мы сходим вместе, позже. Для чего ещё нужен старый психованный парень, как не для компании отдать честь твоей бывшей?       – Я проходил мимо лавки данго. Сразу вспомнил о тебе, – говорит Тоши, резко меняя тему, потому что он так и не научился нормально выражать благодарность, боясь, что переборщит с эмоциями, а простое «спасибо» выйдет слишком сухо.       – Слишком жестоко говорить такое диабетику, – к счастью для Тоши, Гин знает его слишком хорошо и не обижается, когда Тоши вот так быстро меняет тему.       – Точнее, вспомнил о нашем первом поцелуе, – он нависает над Гином одним уверенным отточенным движением, и его сердце возвращается на тридцать лет назад и начинает биться так же сильно, как и тогда, сильно, как оно билось всегда.       Гинтоки улыбается в губы Тоши и бормочет:       – Эй, эй, подумай об окружающих. Они не горят желанием узреть совокупление двух почти-разменявших-шестой-десяток стариканов. А если бы и горели, то пошли бы пошарили порнуху с Умибодзу.       Тоши всё-таки чмокает его в губы.       – Умибодзу уже под девяносто будет, – говорит он.       – Ну а я про что. Это скользкая дорожка. Сначала ты застаёшь шестидесятилетних стариканов, а потом начинаешь гуглить стариковское порно.       – Я люблю тебя.       – И я люблю тебя. А теперь пойдём выгуляем нашу чёртову собаку.