Три письма

– Рукия? – в груди становится тесно, когда она видит Ичиго таким – измотанным, отстраненным, закрывшимся. – Зачем пришла? – Ч…что? – Хочешь, чтобы за тобой опять прислали Бьякую и Ренджи? – Ты о чем? – Да о том! Идет война, а ты здесь. Тебя арестуют за дезертирство. – Дурак! Тебя не спросила! – Сама такая. Мне не нужна твоя помощь. Возвращайся. – Не указывай мне, что делать. Я предупредила, что ухожу. – Чего? …Ренджи ушел, и Рукия снова одна. Это даже хорошо, что ее снова направили в Четвертый отряд, пусть и всего лишь для осмотра. Так будет проще. Одеться и выскользнуть из палаты – минутное дело. Перейдя в шунпо, еще через минуту она оказывается на территории казарм Тринадцатого отряда. Капитана Укитаке здесь нет, что ж, придется просто оставить ему рапорт. Рукия садится за столик с письменными принадлежностями, аккуратно раскладывает бумагу и задумывается, глядя на собирающиеся в небе тучи. «20 мая. Добрый день, господин брат. Ренджи заходил сегодня. Спасибо, что беспокоитесь обо мне. Слишком много дождей для конца мая, не правда ли? Капитан Укитаке не очень хорошо переносит такую погоду и предпочитает проводить большую часть времени в Угендо, но в эти дни они с капитаном Кераку практически не покидают архив, поэтому в отряде почти ничего не происходит. Прошу прощения, но, зная Вашу занятость, перейду сразу к делу. Сегодня я частным порядком отправляюсь в Генсей и пока не знаю, когда вернусь. Прошу Вас не волноваться за меня, я все обдумала. Уверена, Вы понимаете меня. Я также планирую уведомить о своем отбытии капитана Укитаке и командира Кераку. Надеюсь, что дождливая погода не отразится на Вашем здоровье. Спасибо Вам за все и еще раз простите, что причиняю Вам беспокойство. Кучики Рукия. P.S. Передайте, пожалуйста, Ренджи, что я не дурочка». Аккуратно свернутый прямоугольник надписан и отложен в сторону. Ренджи точно взбесится. А может и нет. Все же он сильно изменился за последнее время. Рукия вспоминает, как они с Ренджи вдвоем отправились в Уэко Мундо с молчаливого согласия своих капитанов, и ей приходит в голову, что Абараи стал слишком часто напоминать ей Бьякую. Может статься, он специально все рассказал ей про визит во Дворец Феникса, потому что сам хотел бы рвануть в Каракуру. А догадывается ли он, что Рукия может не вернуться? – Что слышал. Я там, где должна быть. Ичиго стоит столбом на пороге, явно переваривая услышанное, – видимо, только вернулся из школы: все еще в рубашке и серых брюках. В доме тишина, не чувствуется присутствия никого из семьи Куросаки, и Рукия быстро проскальзывает внутрь, осматривается. – Ты один? – Да, – он, словно опомнившись, закрывает дверь и идет на кухню. – Карин на футболе, Юзу ходит в кружок шитья, а отец… кто его знает. Когда он делает неопределенную паузу после слова «отец», Рукия что-то чувствует в его голосе, но спросить не отваживается: сам расскажет, когда решит, что готов. …Она и сама не знает, что будет делать и как объяснит Ичиго свой приход, но все равно берет следующий лист – для капитана Укитаке. Снова несколько вступительных слов – о том, что отчеты о потерях и ущербе в отряде составлены и ждут его на столе, что лейтенант Кийоне спрашивала о его здоровье и обещала зайти ближе к вечеру лично, что тренировки в отряде идут своим чередом с учетом новых данных о силе врага, собранных Двенадцатым отрядом. Затем – так же коротко о своем визите в Каракуру. «Поскольку я не могу точно указать срок и причину своего отсутствия в Готей 13, прошу Вас действовать на свое усмотрение и принимать в отношении меня любые необходимые меры, предусмотренные уставом. Рапорт с прошением об отставке я прилагаю». О крышу и деревянный настил веранды ударяют первые тяжелые капли. – Не нужно было приходить, – повторяет Ичиго, наливая воды и залпом осушая стакан. Рукия завороженно наблюдает, как двигается его кадык, и сухо сгладывает. – Мне не нужна помощь. – Меня не волнует твое мнение, – усмехается она, скрещивая руки на груди, чтобы скрыть смущение. Он оборачивается и смотрит на нее долгим странным взглядом. Таким долгим, что Рукии становится жарко. И тут он говорит такое, что сперва ей кажется, она ослышалась: – Так тебя прислали следить за мной? Третье письмо и еще один рапорт она пишет для командира Кераку. Немного подумав, отдает распоряжение доставить последние письма вместе – капитану Укитаке, тот сам решит, что с ними делать. Потом снимает шеврон и прячет в ящик стола. На этом все. Она выходит под проливной дождь и покидает отрядные казармы. Теперь осталось совсем немного – открыть Сенкаймон и добраться до магазинчика Урахары: появляться перед Ичиго в форме шинигами после того, что рассказал Ренджи, ей совсем не хочется, а Цукабиши-сан поможет с гигаем. Уже подходя к дому Куросаки, Рукия пытается понять, что же будет делать, когда встретится с Ичиго. Когда она видела его в последний раз, он выглядел таким потерянным и несчастным, хотя и пытался скрыть это. А теперь, когда его духовный меч сломан, и нет никакой возможности починить его, Ичиго просто выгнали из Общества душ и заявили, что он никакой не шинигами. Рукия чувствует, как при мысли об этом снова вспыхнули щеки и сжались кулаки. И Ренджи – такой понимающий, такой серьезный, такой правильный Ренджи: «Рукия, это не наше дело. Мы, шинигами, должны защищать Общество душ, а Ичиго должен сам понять, кто он такой». Такой умный. И такой дурак. Рукия пытается представить, что скажет, старается подобрать нужные слова, но воображение рисует лишь, как она касается ладонью щеки Ичиго, как пропускает сквозь пальцы солнечные жесткие пряди, и по спине бегут мурашки. Пощечина впечатывается в лицо Ичиго раньше, чем Рукия успевает сообразить, что пришла сюда вовсе не драться. Да и сам факт того, что это пощечина, а не привычный когда-то удар в челюсть, озадачивает обоих настолько, что они забывают о причине. – Идиот, – шепчет Рукия, чувствуя, как от обиды на глаза наворачиваются слезы. – Ну почему ты такой идиот? Откуда ты взялся на мою голову? – Сама пришла, я тебя не звал, – уже гораздо менее уверенно говорит Ичиго, растерянно потирая щеку. – Так что не жди от меня благодарности. Конечно, он прав. Она сама вторглась в его жизнь – прошла через стену, влезла в окно, поселилась в шкафу, пропорола грудь духовным мечом. Дважды. И чего она хочет от него теперь? Жаркое воспоминание вспыхивает в ее памяти: пустота синего неба, зной гигантской огненной птицы и темная, плохо различимая в палящем мареве фигура с огромным мечом за спиной. Рукия с улыбкой качает головой и смаргивает слезы. – Я и не жду, глупый. Она смотрит в его напряженное острое лицо, на дернувшийся кадык, выдающий волнение, хотя сам Ичиго неподвижен. От этой уязвимости у нее сжимается горло, и сердце начинает стучать так, что его должно быть слышно за целый квартал; Рукия прекрасно понимает, что только слепой не увидит, как от бешеной пульсации крови часто вздрагивает кожа на шее. Ей кажется, что все тело содрогается от этих ударов. – «Соукиоку – это ничто». Помнишь? Каждое слово наполнено десятками смыслов. Без слов всегда было проще. И кто только придумал, что нужно разговаривать? Чувствуешь себя, как на минном поле – один неверный шаг и можно потерять все. – Глупая… В его глаза невозможно смотреть, только не сейчас. Слова застревают в горле, и колени начинают предательски дрожать. Опустив голову, Рукия пытается взять под контроль свою реяцу, которая рвется на свободу, как воздушный змей из рук, колени становятся противно-мягкими, и, уже не пытаясь бороться с собой, Рукия тыкается лбом в грудь Ичиго. Когда его руки ложатся ей на спину, очень трудно выбрать, чего хочется сильнее – поддаться слабости и просто повиснуть на нем, наконец признавая свою беспомощность, или немедленно начать срывать с него рубашку. Рукия неловко обнимает его талию, вжимается лицом в ткань, целует, прихватывает губами, тянется выше, к заострившемуся соску, и от вида этого бугорка под одеждой у нее начинает плыть зрение. Между ног больно и тяжело, кожу покалывает от резкого прилива крови. Кажется, что сознание ускользает. Даже если через мгновение он отпустит ее, напомнит, что между ними пропасть длиною в его жизнь, и что сейчас не время, потому что идет война, она не разожмет рук. Его пальцы отчетливо дрожат, когда он вплетает их в волосы, сжимая затылок. Когда он целует ее – неловко изогнувшись, заставляя приподниматься на носочки, – Рукия откликается жадно, нетерпеливо, втягивая его язык, едва он проникает ей в рот. Они сталкиваются зубами, Ичиго неуклюже прикусывает ей губу, Рукия вылизывает его губы кончиком языка, и это так прекрасно, несмотря на торопливость и нескладность, что ей хочется смеяться от счастья. Хочется всего, немедленно, сразу – жажда подстегивает, и Рукия проводит ногтями по его спине, слыша в его горле тихое рычание в ответ. Она пропускает ладони под пояс его брюк и с наслаждением сжимает пальцами ягодицы, от чего он рывком подается к ней навстречу, вдавливая возбужденный, скованный одеждой член ей в живот, и на этот раз стонет в голос. От этого звука по телу проходит дрожь, и Рукия распахивает глаза, чтобы видеть его реакцию – вязкую пелену желания в глазах, почти черных под сведенными в ниточку золотистыми бровями, румянец на щеках, крошечные капельки пота, проступившие на носу. Он натыкается на ее жадный взгляд и замирает на миг, не зная причины такого пристального внимания, и бессознательно облизывает покрасневшие губы. Видеть его таким невыносимо – чересчур хорошо, чересчур томительно. – Иди сюда, – шепчет она одними губами, потому что голоса больше нет, да и идти никуда не нужно – от слишком явной пульсации его возбуждения, вмятого в ее живот, между ног мокро и липко, и ключевое слово – «сюда», ближе, еще ближе, ломая все барьеры, насквозь, внутрь. Сюда. Рукия рывком вынимает руку у него из штанов, запускает пальцы в густые жесткие волосы и тянет к себе, снова впиваясь в его губы, завладевая языком. И Ичиго подхватывает ее, поднимая над полом, – руки горячие, почти обжигают даже сквозь одежду, от этого под кожей бегут мелкие пузырьки воздуха, холодной волной бьют в диафрагму. Хочется выть и кричать. Хочется умереть, потому что маленькое тело уже не вмещает столько непохожих друг на друга и оттого мучительных ощущений. Как сквозь сон, она чувствует, что Ичиго куда-то несет ее, не разрывая голодного, не прекращающегося поцелуя, ничего не видя вокруг и потому натыкаясь на мебель и углы коленками и ее спиной. Тогда она делает то, чего хочется уже давно – обхватывает ногами его бедра, не очень понимая, поможет ли ему это, но чувствуя, как все внутри плавится от его близости. Когда открытый пах прижимается к жесткому поясу его брюк, из груди против воли вырывается вскрик, и Рукия беспомощно прогибается, разрывая поцелуй. Его руки сжимаются еще сильнее, губы соскальзывают на шею, язык горячим воском течет по ключице. Рукия с усилием приоткрывает глаза: потолок качается и вращается, все плывет, как в жарком пустынном мареве. Может, это его реяцу, которая уже затопила дом по самую крышу, а может, зрение подводит ее, – не имеет значения. А потом Ичиго подхватывает ее под бедра и осторожно прикусывает сквозь ткань сосок, и ей кажется, что мир взорвался, а позвоночник превратился в электрическую дугу. Ее собственная реяцу вырывается из-под контроля, преломляясь в протуберанцах его энергии ослепительным полярным сиянием. Не останавливаясь, она продолжает целовать его волосы, нежно обводит языком ушную раковину, чувствуя ладонями, как по его телу прокатывается дрожь. Потом чуть отстраняется и стягивает с плеч рубашку, открывая грудь. И тут же понимает, что это ошибка: у него начинают дрожать руки, и он делает неуверенный шаг в сторону, прислоняясь плечом к стене. Они застряли посреди лестницы, не дойдя всего несколько ступенек до его комнаты, и оба знают, что уже не дойдут. – Ичиго, – шепчет она и берет в ладони его лицо, заглядывает в глаза, пытаясь подхватить его на краю пропасти, в которую он проваливается: его взгляд – почти агония, прикушенная губа побелела, челка прилипла ко лбу. Расцепив ноги, она позволяет ему привалиться к стене спиной и сползает по нему вниз, вырывая у него еще один хриплый стон. Она старается вести себя уверенно, хочет показать, что контролирует ситуацию и что все в порядке. В конце концов, она же старше, а значит, опытнее. Со смертным? В гигае? Ох, да кого она обманывает? В этом опыте нет сердца, стучащего в горле, – не при таких обстоятельствах, – нет дрожащих рук и влажных ладоней, – влажных от волнения, а не от крови, – нет поминутно уплывающего сознания при виде открывающейся под рубашкой белой кожи, обтягивающей плавные переливы мышц. Все произойдет прямо здесь, на лестнице, можно сказать, посреди дороги, а ей все равно. Шепча охранное заклинание, она берет его руку и кладет себе на грудь, вжимая острый сосок в горячую подрагивающую ладонь, и, как в трансе, тянется к еще оставшимся пуговицам на его рубашке. Ей мало что есть ему предложить, кроме этой уверенности. И себя. Но сейчас, стоя рядом с ним на лестнице, заворожено скользя ладонями по вздрагивающим мышцам на его животе, по золотисто-темным кудряшкам волосков, уходящих за край брюк, она даже самой себе кажется такой маленькой и неопытной. Поддавшись инстинкту, она прижимает его руки к стене и целует твердую горошину соска, – охнув, Ичиго резко подается бедрами ей навстречу. – Твою мать, – различает она глухой шепот сквозь зубы. Она и сама уже едва держится на ногах, боль в паху, отступившая на время, когда Рукия сидела у него на руках, вернулась с новой силой, и можно лишь предполагать, каково сейчас Ичиго. Тогда она просовывает руку между ними и, несмотря на дрожащие пальцы, двумя движениями расстегивает ему брюки. Ичиго сдавленно стонет, когда в ширинку вываливается налившийся член, оттягивая край трусов. И хватает легкого прикосновения, чтобы резинка съехала ниже, открывая гладкую малиновую головку. Может, и хорошо быть такой маленькой, думает Рукия, с улыбкой глядя на краснеющего Ичиго и делая шаг вниз: ее лицо оказывается на уровне его живота – она даже может видеть прозрачную каплю, просочившуюся через тонкую щель на головке, и, конечно же, она наклоняется, чтобы слизнуть ее. Солоноватый вкус смешивается во рту с густым пряным ароматом его реяцу, и Рукия, теряя контроль, начинает сцарапывать с него брюки и белье. У нее подгибаются колени, и в итоге они почти валятся на ступеньки, путаясь в руках и рукавах, пока Ичиго судорожно пытается расстегнуть и снять ее брюки, а она выдернуть запястья из узких тугих манжет. – Мелкая, – вдруг шепчет он, и Рукия вскидывает на него изумленный взгляд, ловя улыбку, от которой тает сердце, а он, воспользовавшись замешательством, притягивает ее к себе, усаживает на живот, так что стояк трется об ее ягодицы, прошивая жаром до самой макушки и холодом – до кончиков пальцев. – Иди сюда, – и втягивает в рот ее сосок. Ей остается лишь прикусить губу, чтобы не закричать, и закрыть глаза, растворяясь в хватке его рук, сжимающих локти и лишивших ее последней иллюзии доминирования. Мир взрывается и осыпается сверкающими осколками от каждого движения его языка по возбужденным соскам, от слишком интенсивного ощущения его члена на прохладной коже. Она думает, что это все чересчур затянулось для первого раза. Ей так хочется ощутить его внутри себя, вобрать до основания, целиком, что она готова кончить от одной мысли об этом. Наконец, она делает попытку упереться руками ему в грудь и привстать. Ноги не слушаются. Член, требовательно вздымаясь от каждого ее прикосновения, танцует возле ее ануса, заставляя мышцы сжиматься и окатывая спину холодом. Закусив губу и сведя брови, Ичиго смотрит на нее так сосредоточенно, словно перемножает в уме шестизначные числа. Возможно, так оно и есть, мысленно усмехается Рукия, и это помогает ей совладать с ускользающим из-под контроля телом: приподнявшись на коленях, она скользит влажным от смазки входом вдоль члена до самой головки и начинает опускаться, вбирая ее в себя. Взгляд Ичиго теряет фокус и всякую осмысленность, пальцы на ее руках сжимаются до боли, локти, которыми он упирается в ступеньку за спиной, начинают дрожать. Рукия, покачиваясь, опускается все ниже и тихо всхлипывает, с трудом втягивая воздух, застрявший в горле. Несмотря на обилие смазки, вход слишком узкий, но она не останавливается: боль обжигает растущим возбуждением, жажда чувствовать его давление внутри себя заполняет ее целиком. Его тело – сжатая до предела пружина, ключицы торчат узкими лезвиями, можно пересчитать мышцы на напряженном животе. – Сс– стой… Ру…кия, – цедит Ичиго, и она послушно замирает, глядя на его тяжело вздымающуюся грудь. Его реяцу обволакивает ее, сдавливает горло, наваливается на плечи: жарко и душно, как в знойный июльский полдень. На языке багряный привкус соли и железа. По позвоночнику скатываются капельки пота, от напряжения снова начинают дрожать колени. Наконец Ичиго медленно выдыхает и открывает глаза, вопросительно глядя на Рукию. Она коротко кивает в ответ и опускается на него, гася встречный рывок бедер. Отпустив ее локти, Ичиго снова зажмуривается, шипит и матерится, а Рукия закрывает глаза, привыкая к новому ощущению внутри тела: растянутые мышцы немного саднит, но это кажется таким правильным, таким необходимым. Из груди рвется ликование, и она открывает глаза, встречает взгляд Ичиго и улыбается. У того по губам тоже скользит улыбка, он обхватывает ладонями ее бедра, чуть приподнимает и резко толкается навстречу. У Рукии вышибает дыхание вместе с протяжным громким стоном. Холод возбуждения бьет в диафрагму, а в голове взрывается сверхновая. Еще толчок, еще. Дышать почти невозможно, можно лишь растворяться в наслаждении от его движения, от его давления – изнутри и снаружи. Под его реяцу плавится кожа, и крошатся кости. По мышцам проходит судорога, выворачивая лопатки, заставляя прогибаться от каждого столкновения бедер, и Рукия сама не понимает, что шепчет: – Еще… еще… еще… Толчки становятся все яростнее, посылая волны наслаждения в самую макушку. Потянувшись за спину, Рукия кладет ладонь ему на промежность, обхватывает поджавшуюся мошонку и чуть сжимает, перекатывая в пальцах. Ичиго распахивает глаза ей навстречу, замирая на несколько секунд, и в этот взгляд вселенная проваливается, как в воронку песочных часов, вспыхивая напоследок золотыми искрами. – Рукия, я… – от мольбы в его голосе внутри что-то ломается, и она почти падает ему на грудь, впивается в губы, ловя всхлипы в его горле, жадно встречая каждый рывок его бедер. А потом он откидывает голову и выгибается всем телом, и остается только вжиматься в него, пить его экстаз, чувствуя, как от его пульсации внутри по всему телу прокатывается дрожь. Потерявшись в его оргазме, Рукия исступленно вылизывает его сосок, заставляя Ичиго вздрагивать еще яростнее, не замечая, что стонет и содрогается вместе с ним. Голод она не утолила, но, чтобы чувствовать удовлетворение, ей достаточно плавиться в его экстазе, плыть в неистовом потоке его силы. Постепенно он затихает, пальцы на ее бедрах расслабляются. Рукия с глупой беззаботной улыбкой думает, что от его мертвой хватки останутся синяки, а он приподнимает голову: на губах застыла виноватая усмешка. – Прости… – хочет сказать он, но голоса нет, Рукия читает по губам и тут же прикрывает ему рот пальцами, а потом и губами. Глупо говорить «прости», когда внутри все поет от его близости. – Ву… Ву… кия, – бубнит он ей прямо в рот, и она вынуждена отстраниться. – Ты меня раздавишь, – объясняет он, и она видит, как смеются его глаза, как подрагивают уголки губ, и все равно краснеет и пытается неловко приподняться. Ноги болят невыносимо, особенно коленки. Из промежности течет. Дурацкий гигай. Рукия краснеет еще сильнее, понимая, что встать без его помощи не получится. Ситуация совершенно глупая: они посреди лестницы, Ичиго, которому ступеньки, наверное, уже врезались в спину, с перемазанным спермой животом, и беспомощная Рукия с разъезжающимися, как у щенка, ногами. – Иди сюда, дурочка, – в ответ на ее растерянный взгляд он снова берет ее за бедра и приподнимает, помогая встать, а сам всхлипывает от непривычно острых ощущений, когда полностью выскальзывает из нее. Рукия оторопело наблюдает, как он, морщась, встает, собирает их одежду и протягивает ей руку. – Ну? Когда он выходит из душа, она уже одета, а у него на коже капельки воды и только полотенце на бедрах. Рукия тяжело сглатывает – слишком велик соблазн снова броситься в этот омут. Ичиго окидывает взглядом ее застывшую фигурку, прячет глаза, хмурится и отворачивается к шкафу, чтобы одеться: на спине отчетливо видны красные вмятины от ступенек. В горле ком. От одной лишь мысли о прикосновении внизу живота снова холодеет, но Рукия подходит и обнимает его, заставляя замереть с поднятыми руками. Мягкая теплая кожа отчетливо пахнет гелем для душа, капли воды приятно холодят пылающие щеки, ее сердце колотится ему в спину, как запертую дверь. Наконец Ичиго накрывает ее руки и прижимает к себе. – Что теперь? – не оборачиваясь, спрашивает он после паузы. – Не знаю, – Рукия чуть поворачивает голову и отчетливо слышит громкий стук его сердца. – Просто заткнись, ладно?.. Я останусь с тобой. И если ты – не шинигами, то я, возможно, уже тоже, – глухо договаривает она.