Fucking sick of it

      — Ублюдок! — Бакуго кричит, разбивая костяшки до крови об многострадальную стену. Он заляпал любимые плакаты, ах, какая жалость, они ведь были раритетными, они ведь были эксклюзивными, они ведь… похуй, они «были», их больше нет. И Бакуго неловко проводит между ними и собой параллель.       Он пишет Тодороки, тот безо всяких слов спускается к нему, позвякивая бутылками в рюкзаке — вот кто никогда не бросит. Молчаливая сухая сволочь с камнями на сердце и грузом за плечами. Половинчатый придурок, кусок влюблённого дерьма. Бакуго смотрит на него и хочет поставить симметричный шраму фингал. Чтоб красиво было. И чем он только от него отличается, спрашивается? Ничем.       Они сидят на крыше. Бакуго кусает губы и глотает сигаретный дым вперемешку с каким-то дешёвым пойлом. Он не чувствует вкуса, не чувствует холода, он не слышит шума машин и чьего-то отдалённого смеха. Ему плевать на всё, он смотрит на ночной город и буквально пылает изнутри. Его трясёт.       — Что случилось? — Тодороки немногословен обычно, но кто сказал, что это лишает его права волноваться за так случайно появившегося друга? Бакуго упорно пытался его убедить, что ему — Тодороки — похуй, только вот ему не похуй, ему интересно, зачем же Катсуки зовёт его выпить несколько раз в неделю и курит как долбоёб, неизвестно где добывая сигареты. Опасно ему курить, с его-то причудой.       — А ты не догадываешься, нет? Нихуя не меняется, блядь, нахрена спрашиваешь?! — Бакуго кричит. Ему хреново. Он затягивается, но его начинает только сильнее трясти. Господи, когда он только ступил на этот порочный круг, когда впервые закурил, когда поддался на эту грёбаную улыбку и эти божественнофееричнокрасивые уёбищные глаза? На глаза, которые на него никогда, блядь, не смотрели так, как он бы этого, придурок, хотел.       Бакуго ненавидит себя, дышит через раз и думает, что сердцу пора бы перестать так сильно молотить рёбра и успокоиться уже.       Заебало.       Телефон мерзко пищит, вибрирует в кармане, он читает сообщение, сглатывает, затягивается, кусает губы, а потом швыряет свой мобильник, купленный неделю назад за честно заработанные деньги, с крыши.       Заебало.       — Снова… — Тодороки кладёт ледяную ладонь на раскалённое плечо Бакуго и хочет хоть как-то его успокоить. Он догадывается. Он видел. А Бакуго, кажется, не видел, но узнал. Из первых уст. Как самый, блядь, лучший друг. Шото хочет что-нибудь сжечь, но просто вытягивает из пачки Бакуго сигарету и прикуривает её пальцем. Удобно.       — Да, блядь, только… — Катсуки кривится, откидывается спиной на трубу, прикрывает глаза и почти без страха бычкует сигарету о собственную ладонь — она тут же отдаётся мелкими взрывами. Мелкими по сравнению с тем, что бушует у него в сердце. — Только у него, оказывается, всё, блядь, взаимно.       Пауза, кусает губу до крови.       — Ненавижу.       Шумно выдыхает и отбирает у Шото сигарету. Затягивается. Возвращает.       — Заебало.       — Я видел их, — Шото тих, спокоен и боится закашляться — курить он совсем не умеет, а это испортит момент. Бакуго может снова спрятаться в свою скорлупу, из которой Тодороки его едва вытащил.       — Охуеть! — Катсуки отпивает из бутылки. — И что ты мне скажешь, кроме «я признался ёбаному Пикачу, он, оказывается, тоже в меня влюблён, прикинь»?! Что ты мне можешь дать ещё, кроме этой херни, которую мне только что вывалили, как мешок с говном перед порогом?!       Он в ярости, его всего перетряхивает, то ли от холода, то ли от сигарет, то ли от нервов.       — Блядь, похуй, у тебя что? — Катсуки ненавидит молчание. Шото не умеет говорить. — Вы опять поссорились?       Бакуго такой. Он лучше выкрикнет свои проблемы в пустоту, но никому не позволит их решать за него — ему легче перевести тему, ему проще заботиться о других. Друзей не так много — Киришима да Тодороки, на остальных как-то похуй. Хах.       — Да.       Сухое «да» и понимающее похлопывание обожжённой ладонью по холодному плечу.       Заебало.       Всё заебало. Киришима заебал. Заебал быть таким классным, заебал быть таким охуенным, заебал быть просто ебаным солнцем, без которого день Бакуго просто не может называться днём, заебал улыбаться своей безумной и светлой улыбкой, заебал мелькать перед глазами, заебал со своим «я люблю тебя, Бакубро, я чертовски люблю тебя!». Заебал. Заебал его френдзонить.       «Мы друзья», — сказал Киришима, когда Бакуго набрался сил и алкоголя в грудь, чтобы признаться. Да, Бакуго не умеет не рассказывать о том, что чувствует, ему рано или поздно придётся об этом прокричать, пусть в пустом тренировочном зале и в своей привычной манере: «Я люблю тебя, дерьма ты кусок, люблю настолько, что за твою тупость хочу набить тебе ебало!» Хах. Признаваться сразу после того, как Киришима рассказал ему о чувствах к Каминари. Как банально. Как глупо. Как уёбищно.       Бакуго кусает губу и понимает, что он просто проебался по всем фронтам. Он снова затягивается, а Тодороки только шёпотом спрашивает, не хватит ли ему. Нет, не хватит. В пачке ещё много. Похуй.       Заебало.       Люблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблю.       На губах пеплом застывает откровенно отвратительное слово. Бакуго его терпеть не может и обычно не использует. Но любит. Любит грёбаного Киришиму, у которого вместо сердца, видимо, кусок камня, который туп как ёбаный пень, который одним своим существованием в непосредственной близости от Бакуго начинает разрывать его сердце в клочья и поджигает этот чёртов фитиль, который Тодороки отчаянно пытается потушить литрами спиртного.       — Неужели он не понимает, что тебе больно «просто дружить»? — Тодороки наклоняет голову, смотрит и всё понимает. Понимает, что Бакуго для Киришимы действительно важен. Только как друг. Как, безусловно, самый лучший и важный друг. Но не больше. Каминари тоже когда-то был просто другом. Только вот видно было, что это «просто» быстро улетучилось. Слишком уж они друг на друга похожие — постоянно друг друга по-доброму подъёбывают, поддерживают друг друга. Два сапога пара. Что уж говорить о взглядах и куче локальных шуток...       — Хуй его поймёт, — Бакуго встаёт, пошатывается, думает, что надо бы почистить зубы. — Похуй. Пошли.       Они спускаются, только Тодороки остаётся на своём этаже, а Бакуго идёт ниже. И думает. Думает. Думает… упорно и долго.       Они с Шото — грустные люди, которые просто не могут иначе перебороть боль. Деку слишком дружелюбен, а Шото слишком собственник. Они на этой почве ругаются несколько раз в неделю и каждый раз Шото хреново как в первый. Он боится потерять кого-то, Бакуго даже завидует. Его-то никто не боится потерять, потому что от него отвязаться нереально.       Себя к «грустным людям», про которых когда-то видел какой-то глупый стих, Катсуки едва ли причислял. Пока не глянул сейчас в зеркало и не понял, что у него красные глаза. Именно белки. Из-за полопавшихся сосудов. Хах. И не от дыма. Он рыдал. Он не заметил, как рыдал. Вау. Прекрасно.       Заебало.       В ванную входит Киришима, и Бакуго не удерживается от диалога:       — И с какого чёрта ты ещё не спишь, дерьмоголовый?       — Да там просто!.. — тот сразу начинает оправдываться, мол, они с Каминари играли в приставку, это затянулось, всё такое, а у Бакуго в груди догорает фитиль.       — Спать пиздуй. Завтра будешь варёный ходить, нахуй надо.       И уходит. На крышу. Один. Сглатывает солёные слёзы и кричит, срывая голос. Он не хочет этого. Он не может это контролировать.       Ощущение, будто вместо груди — кровавое месиво.       Заебало. Откровенно заебало.