Первое января

Вова проснулся от дикого желания поссать. Открыть глаза мешала жуткая головная боль — похмелье. Первое января, как-никак. Но собачий холод несвойственный квартире и вообще любому помещению заставил Братишкина все же распахнуть ресницы и понять, что и к чему. Первое, что он узрел это яркий белый свет. Через пару секунд картина стала яснее, но ситуация никак нет. Семенюк увидел пред собой проезжую часть, напротив какой-то магазин, то ли кафе с дизайном свойственным для Питера. Ещё пару секунд полежав и поняв, что что-то явно не так, ибо засыпал Вова в квартире, а проснулся хуй знает где. Он слегка приподнялся и принял сидячее положение, парень потер глаза. Голова гудела и болела, но ничего не поделать. Семенюк оглянулся и понял, что эту ночь он провел на лавочке какой-то автобусной остановки. Как бы это странно не было, но Владимира не посещали никакие подозрительные мысли. Ну проснулся на остановке, ну и хуй с ним. Ничего нового. Но это как бы не так и пора уже здраво оценить ситуацию. Поэтому первым делом Братишкин попытался найти телефон. После минуты поисков он познал провал. Прекрасно, обстановка начала накаляться. Он хуй знает где, ещё и без телефона. Но радовало одно, с ним все ещё был кошелек. Семенюк заглянул в него, чтоб удостовериться в наличии там денег, но нашел там всего лишь 400 рублей и больше ничего, даже кредиток не осталось. «Картинка смешная, а ситуация страшная.» — пролетело в голове у Вовы. На секунду он вспомнил фильм «Мальчишник в Вегасе», но там все было как-то веселее. Ну, а хули ты хотел, российские реалии. Вова решил, что для начала нужно выяснить, где он находится. Но сперва нужно справить нужду, которая, собственно, и поспособствовала его пробуждению. На улице не было ни души, что сыграло ему на руку. Владимир быстро нашел укромное местечко и расправился со своими делами. После чего Семенюк решил разузнать свое место положения. Он пошел вдоль улицы и наткнулся на небольшую табличку. — Невский проспект, восемьдесят четыре, — слегка неуверенно прочитал Братишкин. Он недоумевающе почесал затылок, исследуя взглядом табличку. И тут наконец-то пришло осознание. — Чё блять? — возмутился Вова. — Стопе, Невский проспект, это ж Питер. Ебаный в рот. Для достоверности Семенюк потер глаза и оглянулся вокруг. Он узнал знакомые дома и улочки. И спустя ещё пару секунд он осознал пиздецовость всей ситуации: он один в Питере, зимой, без ночлега и телефона, но зато с 400 рублями. — Нихуево, блять, новый год отпраздновал, — фыркнул Вовий. Что делать, когда ты застрял в Питере с 400 рублями и без каких-либо средств связи? Ну для начала пожрать, а потом уж пытаться разрулить ситуацию. Братишкин посмотрел по сторонам, все кафе и магазины были закрыты, кроме одного. Это был небольшой маленький лоточек, забитый в самый угол. Всем своим видом он говорил, что именно там школьники покупают дешёвое бухло и сигареты. Братишкин подошёл к небольшому окошку и постучал. В небольшое отверстие выглянула типичная «тетя Зина». — Чего тебе? — недовольно спросила продавщица. Вову ни капли не смутил ее нахальный тон и нотки грубости, потому что именно в тот момент он понимал ее, как никто другой. — С новым годом, милейшая, — притворно улыбнулся Семенюк, — Вы чай или может кофе делаете? — поинтересовался Братишкин. — Делаем, 20 рублей, — все так же грубо ответила женщина. — Ну тогда дайте мне эту булочку, — сквозь стекло указал Вова. — И чай. Парень просунул купюру в окошко. И вот спустя пару минут ожидания, Вова шел поедая, наверное, не самую вкусную в его жизни булочку и запивая не самым лучшим чаем в мире. Но на тот момент это все казалось его спасением, даже головная боль стала понемногу отпускать. Но еда это, конечно, хорошо, а как действовать дальше? Будь у него телефон при себе все проблемы в миг бы разрешились, но увы. Поэтому Братишкин решил, что лучший вариант на данный момент — это походить по просторам города, ожидая того, когда мозг окончательно протрезвеет, и он сможет нормально мыслить. Семенюк мирно прогуливался по зимнему Питеру. Такую картину не часто встретишь, потому что на улицах Северной Столицы обычно народ прямо «кишит», а тут изредка лишь проходят дворники и несчастные работяги, которым нужно пораньше на работу. Вова подошёл к одному из таких и поинтересовался, который час. На что услышал: « Пол девятого утра ». Он не знал, как ему поможет эта информация, но хотелось хоть как-то ориентироваться в происходящем. Семенюк продолжал идти неизвестно куда и пытался вспомнить, каким образом он вообще сюда попал. Как бы Вова не пытался вспомнить события этой ночи, но все безуспешно. Вова понятия не имел, как в его состоянии он сумел добраться в другой город ещё и в целостности и сохранности, но главное, нахуя? Этот вопрос мучил его больше всего. На улице появлялось все больше людей. И пока Семенюк бродил по малоизвестному ему городу, он умудрился забраться в какой-то двор. И его приходу там были явно не рады. Братишкин наткнулся на банду пьянющего быдла, которое пыталось угрожать ему, но язык заплетался, поэтому понять, что они говорят было нереально. Их доебы были глупыми и даже детскими, из разряда «Есть закурить? А если найду?» и т.д. Но это все ещё не отменяло того, что они потенциальная угроза для хиленького стримера. Вова пытался отшучиваться, но это не помогло. Один из так называемых «гопников» достал нож-бабочку и стремительно замахнулся в сторону Братишкина, на что сам парень ответил бегством. Семенюк не видел куда бежит, лишь бы подальше от тех неадекватов. Струсил да и ладно, в некоторых случаях собственная шкура важней какой-то там гордости. В ту секунду его головную боль будто рукой сняло, ибо тогда он думал лишь о том, как побыстрее скрыться от кучки быдланов. Спустя буквально пару минут бега он оказался в ещё большей заднице. Ситуация ухудшалась с каждой секундой. И хоть мозг Братишкина протрезвел достаточно, чтоб здраво соображать, но тело так и ныло от усталости. Вова очутился возле подъезда какого-то дома. Он свалился на лавочку, на которой обычно сидят старые бабки и «перемывают кости» мимо проходящим людям. Силы с каждой секундой становилось меньше, поэтому Семенюк принял решение передохнуть прямо на лавочке. Плевать на людей, их это ебать не должно. Братишкин посильнее натянул капюшон своей куртки на голову, свернулся в калачик и в ту же секунду уснул. Спокойно Семенюк смог поспать где-то чуть меньше часа, после чего кто-то из прохожих попросил его встать с лавочки, потому что «Молодой человек, спать нужно дома, а на лавочках сидят. Встаньте, пожалуйста.» И вот Вова снова шел неизвестно куда и неизвестно зачем. На улице понемногу темнело, становилось холоднее. И наконец-то Братишкин добрался к цивилизации. Это была набережная, по своему расположению напоминающая Воскресенскую. Вову посетило чувство голода, поэтому он решил утолить хотя бы его. Братишкин зашёл в типичный аналог пятерочки, купил «Хот-Дог», сделанный хрен знает из чего и теплый кофе. Выйдя из магазина и сделав глоток, Вова почувствовал некое облегчение. И хоть ситуация была хуже некуда, но теплый свет от фонарей и невероятный зимний пейзаж ночного Питера располагал к себе и создавала какую-то ламповую и уютную атмосферу. Семенюк сел на лавочку и смотрел на то, как по замерзшей Неве «бегали» огоньки от фар, проезжавших мимо машин. Глаза неосознанно закрывались, и парень будто был позади всей этой суматохи. Полное спокойствие и тишина. Но длилось это состояние не долго. Сквозь покой Братишкин услышал свое имя. Он резко открыл глаза и оглянулся по сторонам. Семенюк увидел худощавый силуэт движущийся прямо к нему. — Блять, Вова! — кричал тот вдали. Он приближался и вот черты его лица становились ярче и чётче. Это же Хесус. Братишкин впал в некое удивление, потому что уж Алексея в такой ситуации он меньше всего ожидал встретить. Но в туже секунду его преисполнило чувство радости и надежды. Наконец-то хоть один знакомый человек в этом огромном городе. Чувство тревоги и отчаяния враз пропало. Губанов подбежал к Вове и уселся возле него. — Блять…– Хесус пытался отдышаться. — Баштыркин, ёб твою… Ну ты, конечно, заставил деда побегать. Вова не мог проронить ни единого слова. Он вообще не понимал, что происходит. «Почему Хесус?», «Почему сейчас?», «Почему здесь?» Все эти и подобные вопросы всплывали у Семенюка в голове. Но как бы это странно не было, он необъяснимо был рад тому, что его нашел именно Лёша. Никто другой из более близких друзей, а именно Губанов. Пока Братишкин пытался обдумать эту ситуацию у себя в голове, Хесус уже начал отчитывать парня. — Блять, Вова, алло, ты вообще жив? — Леша прервал поток мыслей Семенюка, махая у него перед лицом рукой. — Так, ебать, стопе, — возразил Братишкин. — Хули вообще произошло? Какого хера ты сейчас здесь? Какого хера? Чё? Блять, ты меня искал? Ебать, какого хера вообще происходит? — Мартышкин, блять, уебан ты безголовый. — озлобленно начал Хесус. — Ты мне сегодня ночью всю телегу голосовухами завалил. О том, что ты едешь в Питер, о том, что переезжать собрался, о том, что ты ждёшь меня на набережной. А ты, сука, даже не сказал на какой. А знаешь сколько в Питере набережных? — уже разъяренно спросил Леша, махая указательным пальцем перед парнем. — Сколько? — тихо проронил Братишкин, который, наверное, впервые видел такого злого Губанова. — ДОХЕРА, — чуть ли не проорал Хесус. — А знаешь чё ты мне в этих голосовухах говорил? Знаешь чё? — Что? — все так же неуверенно и уже нервно спросил Семенюк. После чего Лешу немного попустило он достал из кармана телефон. Открыв телеграмм, он зашёл в их с Вовой диалог и включил одно из голосовых от него. Хесус сразу поменял позу, он отвел взгляд от Братишкина и начал пялиться на асфальт. Через мгновение из динамика телефона послышался голос Вовы: –Блять, Джес, знаешь, на самом деле я же не просто так еду в Питер. И это, сука, даже не рофл. Я действительно хочу встретиться с тобой. Мне хочется сказать тебе это при встрече, но, блять, трезвый я никогда не решиться на такую хуйню. Поэтому лучше уж убуханым сказать как есть, чем всю жизнь скрывать. С чего бы, блять, начать. Ну, а хули начну с начала, — Вова из голосовухи издал смешок, и на лице у Хесуса появилась невольная улыбка.– Так вот, сначала я подумал, что ты ещё тот уебан. Весь такой правильный, ЗОЖ-хуеж, ни капли не токсичный и тупо мальчик-паинька. И бесил ты меня нереально. Ни один человек так не херил меня, как ты. Но знаешь, когда я узнал тебя получше, то ты, уебан, полностью оправдал первое мнение. Но при этом появилось и что-то новое в тебе, притягательное. Наверное, то, что как раз таки и заставляет твою женскую аудиторию так любить тебя, — слушая голосовое сообщение, Вова, сидящий перед Хесусом, понимал, к чему все идёт. Он принял такую же позу, как и Алексей и стремительно увел глаза подальше от парня. Обстановка накалялась. — Ну я тогда не придал этому значения. Так вот, блять. А потом хуяк и осень, встретились с тобой ещё тогда, кста. Так вот, сука, ты понимаешь, что я пытаюсь тянуть, потому что мне даже подшофе сложно о таком сказать. Аааа, блять. Ну кароч, когда мы с тобой обсуждали ещё отношения, ты ещё говорил, мол «Правильно, не нужны тебе сейчас девки. Лучше саморазвитием займись.», ещё в Питер предложил переехать. Так вот, когда мы с тобой на прощание обнялись. ААА, СУКА. ДА НУ НЕ МОГУ, Я НУ, БЛЯТЬ. Сука, Джес, ты просто не представляешь, как мне тяжело это все говорить. Чувствую себя школьницей ебаной. Бля, да кароче, ни с одной бабой я такого не ощущал, а это, сука, только объятия. Ты понимаешь, блять. Сука, да я теперь нормально дрочить не могу, — тут Семенюк не выдержал. Он выхватил телефон из рук Лёши и выключил сообщение. Хесус не успел ничего предпринять, как Вова резко продолжил свою речь, но уже в реальном времени: — Этот додик ещё б полчаса хуйню какую-то молол. Я хоть нихуя не помню, но бухого себя знаю уж наверняка. Блять, — Братишкин замолчал на долю секунды. — Да, ебать. Втюхался, втюхался, как школьница. Сука, да, стыдно, нереально. Но, а хули я могу сделать. Ну вот такой уебан. Блять, сорян. Леша пытался что-то сказать, но Вова не прекращал свой поток слов и эмоций. — Слушай, блять, давай просто забудем, — продолжил Семенюк.– У меня к тебе одна просьба — пускай это останется между нами двумя. Я не хочу, чтоб кто-то знал о том, какой я уебан. Извини за потраченное время. Просто забудь нахуй всю ту хуйню, которую намолол тот пьяный долбоеб. Вова встал с лавочки и просто начал уходить. Так стыдно ему не было даже, когда мать застукала его за просмотром порнухи в 12 лет. Он ненавидел пьяного себя. Пока шел обещал, что больше никогда не будет пить. И клеймил себя долбоебом. — Блять, долбоеб, долбоеб, долбоеб, — тихо бормотал Семенюк. Осознав произошедшее Хесус кинулся за Вовой. — Блять, Братишкин, стой, — кричал Леша. Он начала набирать темп и схватил Вову за плечо. — Да ебать…– Губанов пытался отдышаться. — Я уже заебался за тобой бегать. Выслушай наконец-то меня, — уже на более повышенном тоне сказал Леша. — Знаешь ли, у меня тоже не все так просто. Думаешь мне по приколу объезжать пол Питера, чтоб найти тебя. Или ты думаешь, если б все так легко было, то я не забил бы хуй и спокойно не отдыхал? Ты думаешь, если б мне было похуй я бы настаивал на твоём переезде в Питер. Блять, ты понимаешь, если бы мне было похуй, то сейчас ты сидел бы на этой ебучей набережной умирая от холода и голода. Но мне, блять, не похуй! А знаешь, почему? — спросил Хесус. — Да, потому что я тоже ебаная школьница, как и ты. Мне 26 лет, у моих ровесников дети, бизнес, клубы и яхты, а я сохну по двадцатилетнему пацану. И кому должно быть больше стыдно?! Тебе или мне? Но мне не стыдно, ни капли, потому что я рад. Я сука рад, что сохну по двадцатилетнему пацану. Я, блять, обожаю это. И я сейчас серьёзно. И знаешь, чё? Я не боюсь об этом сказать! Вот смотри, — Хесус набрал полную грудь воздуха. — МНЕ 26 И Я СОХНУ ПО ВОВЕ БРАТИШК… Внезапно Семенюк схватился за капюшон куртки Хеса и заткнул его. Поцелуем. По телу раздалось нереальное тепло. Даже кончики пальцы, которые секунду назад были холодными вмиг стали тёплыми, даже горячими. Леша прижал ещё ближе к себе Семенюка. Вова запустил пальцы в густую шевелюру Хесуса. Сука, как же по пидорски, но как же ахуенно. Когда воздух в лёгких окончательно закончился парни наконец-то «разорвались». — Блять, Губанов, в кого ты меня превратил, — сказал Братишкин, вытирая рукой влажные следы на губах. На что Леша лишь молча и довольно смотрел на Братишкина. — Я люблю тебя, долбоеб.