Синей краской по черному холсту

На чистом небосводе, цвета кристальной голубизны морских вод, ярко светит солнце, не сокрытое облаками, ставшими столь привычными для жителей, и одаривает людей своим сиянием. Его теплые лучи, на удивление мягкие и ласковые – а не грубые, редкие, скупые на проявление заботы, – пробегаются по дороге, путаются в кроне пышных деревьев, скачут по высоким зданиям, стучатся в окна, прыгают с одной кареты на другую. Ветер покорен; его редкие порывы, прохладные, осторожные, слабые, подхватывают локоны (как женщин, так и мужчин), весело играясь с ними, дергают за одежду, развевая полы у кого плащей, у кого – платьев, и оглаживают человеческие лица, утихомиривая весенний жар. – Прекрасная погода, – кокетливо шепчет девушка. Смех у нее – насквозь продажный, комплименты ее – сплошь неприкрытая лесть, улыбка – дальним родственникам с большей искренностью губы кривишь. Она крепче обхватывает руку парня рядом с собой, мурлычет податливо от легких ласк чужих, плотнее льнет к телу мужскому всем своим станом аккуратным. Шлюха. – Ну и денек сегодня! – беззаботно хохочет полицейский. У него морщинки в уголках глаз от веселья появляются, у него во взгляде, периметр по нужде окидывающем, задорные искорки мелькают, у него на губах улыбка – одна из самых искренних, что можно в жизни встретить. Он хлопает ладонью по спине стоящего рядом патрульного, дружески треплет плечо чужое, не выглядит совершенно как слуга закона, должный за порядком следить и преступников карать. Распиздяй. Джейкоб стискивает зубы сильнее, впивается ногтями в деревянную шкатулку крепче, на шаг ускоренный переходит стремительно – он чувствует до сих пор гарь, в одежду его впитавшуюся, и восстановить дыхание никак не может. В золотой клетке запертый птенец несчастным не выглядит: держит себя уверенно, словно владелец апартаментов, а не пойманное в неволю животное, распускает крылья величественно, будто выходящий на сцену артист, а не должная затухать в ограниченном пространстве птица, задирает клюв заинтересованно, как равная – равному, а не хрупкое создание, которому Джейкоб способен шею свернуть всего двумя пальцами. Джейкоб, конечно, делать ничего такого не собирается – любовь к братьям меньшим ему не чужда, – но напрягается ощутимо; вороненок, запертый в небрежно оставленной на столе клетке, чувствует себя самоувереннее, чем ассасин, пришедший в театр по приглашению (и искреннему желанию) его непосредственного владельца, и этот факт отчего-то пугает чертовски. Он осторожно подбирается к птице ближе, двигаясь под взглядом ее пристальным медленно, и кладет ладонь на деревянную лакированную поверхность. Пальцы его свободной руки оглаживают золотые – интересно, оно настоящее? – прутья, и вороненок, словно заинтересованно, подается ближе, передвигается на своих коротеньких лапках вдоль тонкой жердочки, позволяет крыла крепкого коснуться. К тому моменту, как хлопает входная дверь, Джейкобу начинают доверять настолько, что позволяют погладить мелкие, аккуратные перья на головке. – Нравится? Лицо Максвелла изуродовано шрамом; не тонкие белые полосы, вроде тех, что у Фрая в бровях и бороде, придающие ему привлекательности, а его мальчишескому лицу – суровости, но настоящая травма, глубокий порез, полученный не в драке – в смертельной схватке, отпечаток боли, что перенес обладатель данной метки, след опасностей, с которыми ему, по причине своего статуса, приходится сталкиваться. Лицо Максвелла изуродовано шрамом, но смотрит Джейкоб не на него; он смотрит на завораживающие искры, коими горят глаза мужчины, на нахальный изгиб его губ, замерших в самодовольной улыбке, на игривый прищур, который даже не скрывает заинтересованный, оценивающий взгляд, пожирающий тело ассасина. Еще он смотрит на покрытую мелкими морщинами, ухоженную руку, плавным движением оглаживающую его собственную ладонь, расположенную на столе. – Оставить вас наедине? –Рот говорит тихо, мягко; смех его ощущается легким выдохом на ухо. – Нет, – вдоль позвоночника Фрая пробегают мурашки. – Я пришел не к нему. Голос Джейкоба становится хриплым, его дыхание – частым. А улыбка Максвелла – хищной. Беспечность человеческая, выставленная напоказ на улицах Лондона, поразительна. Торговцы разнообразные, на вкус и цвет любые, заполоняют собой пространство рынка, ставят собственные палатки в каждый угол свободный, задорным, поставленным голосом кричат, зазывают покупателей радостными обещаниями и сладкими грезами. Фокусники и шулеры, самых разных мастей, бродят вдоль палаток, кто-то –утаскивая все то, что плохо лежит, кто-то – развлекая публику своими представлениями, собирая зрителей восторженных вокруг, но каждый из этих обманщиков, вне зависимости от их деятельности, зияет улыбкой широкой, подмигивает прохожим самодовольно. Зажиточные горожане выползают из норок родных, под предлогом редкости столь хорошей погоды высыпают на площадь обширную, словно сыпь на лице ребенка, скушавшего апельсин, и хохочут радостно, улыбаются счастливо, смеются заливисто, наслаждаясь игрищами, устроенными для них. В соседнем квартале – дворами можно за семь минут добежать – взрыв разносит мелкую фабрику. Здание, не слишком величественное, но устроенное аккуратно, практично, призванное быть небольшим, но важным винтиком в огромной производственной машине, разлетается на куски, обращается в пепел, только воспоминания о себе оставляя. «Висельники», оказавшиеся поблизости, оттаскивают своих израненных товарищей, надрывно хрипящих и истекающих кровью, и скорбно опускают головы по судьбе тех, кто остается погребенным под обрушившимися завалами. Животные, испуганные произошедшим, стремятся убраться прочь, поспешно бегут от места взрыва, бросая насиженный район, тогда как люди, услышавшие странный шум, узревшие дым поблизости, почувствовавшие витающий в воздухе аромат боли, – наоборот, подтягиваются к обрушенному зданию, жадные до кровавых зрелищ. До сих пор на губах у него – привкус гари тошнотворной; один мальчик, вытащенный им в последний момент из пекла адского – кое он сам создает несколькими минутами ранее, – не может самостоятельно начать дышать, и Фрай склоняется над ним, делая искусственное дыхание; благо, его корявых, полевых умений хватает, чтобы стабилизировать малыша до прибытия более способной помощи. До сих пор в легких у него – скопление дыма мерзкого; проведя некоторое время в здании, охваченном пожаром, поспешно разгребая собственное же преступление, совершенное с такой же быстротой, Фрай не может перестать хрипеть, восстановив прежний голос, и не может перестать кашлять, стремясь прогнать сжавшие горло тиски. До сих пор в глазах у него – смог плотный и мерзкий; взгляд затуманивается, словно в предобморочном состоянии, из которого вытащить себя пытаешься, несмотря на протесты уставшего организма, глаза его увлажняются – слезы злые напоминают – и не способен Фрай с полной уверенностью сказать, дело здесь в дымовой завесе, через которую он неоднократно пробегал, или в пустующей крыше, на которой еще недавно стоял человек, прикосновения рук коего до сих пор ощущаются теплым следом на коже. Деревянный стол, покрытый заметным слоем лака для придания лучшего блеска, недостаточно высок – приходится упереться коленями в пол, присев на них, чтобы оказаться на одном уровне с клеткой. Сама клетка пуста, ее пафосная, украшенная различными узорами дверца открыта, и птенец, добравшийся до свободы, рассекает по театральной гримерке, не смущенный ограниченностью пространства, ведущий себя так, словно все здесь принадлежит именно ему. Полет вороненка завораживает. Его крылья крепки и мощны, но он молод еще слишком – ему не хватает опыта, чтобы устраивать воздушные представления чужой потехи ради, ему не хватает знания, чтобы с наименьшим сопротивлением преодолевать трудности, вроде неожиданных поворотов или случайно обнаруженных предметов интерьера, ему не хватает терпения, чтобы смириться с собственной молодостью, не откусывая больший кусок, чем может проглотить, и не падать опрометчиво без сил, будучи не в состоянии вернуться к клетке без чужой помощи. Вороненок прекрасен. Его перья красивы и пышны – приятно, с позволения горделивой птицы, перебирать их пальцами, зарываться в короткий мех, сокрытый в ее изгибах, ласкать непроглядную тьму, пока она не клюнет тебя недовольно в ответ, устав от прикосновений. Его тельце невелико – двумя пальцами можно сломать шею, двумя руками оторвать крыло, двумя ногами затоптать в кровавое месиво; но это тельце, несмотря на размеры свои, держится горделиво, под стать хозяину своему, условия собственные остальным ставит, убеждая их ее во внимание принимать. Его повадки самоуверенны и горделивы – клетка воспринимается как комната отдельная, помещение театра как апартаменты личные, а услужливо подставленная и вовремя поймавшая рука, спасшая от падения болезненного, – как данность. Джейкоб взгляда от птицы оторвать не может. – К кому же ты пришел на этот раз? – в голосе Максвелла проскальзывает веселье, ухмылка радостная растягивает губы его. Он плавным движением скрещивает руки на груди и легко прислоняется бедром к краю стола, останавливаясь рядом с Джейкобом. – Когда вороненок вырастет, он станет «грачом», – уверенно произносит Фрай. Птенец неосторожно приземляется на стол, скорее спикировав на него камнем, нежели неловко присев, и ковыляет до клетки – лапку он повреждает еще на прошлой неделе, когда ассасин, отвлекшись на разговор с кем-то из труппы Рота, не успевает поймать неугомонную птаху. – Мой дорогой Джейкоб, – свой смех, рвущийся наружу, Максвелл больше не скрывает,–воронята вырастают в воронов, – его рука мягко зарывается в чужие отросшие волосы. – Он никогда не станет грачом. – Я приму его в «грачей», – с детской наивностью фыркает Фрай; подставляет ладонь, помогая птенцу забраться в родную клетку, и прикрывает золотую дверцу, – и он станет грачом! Рот прыскает смехом. Он оглаживает пальцами голову, перебирая мягкие пряди, и надавливает навязчиво – но аккуратно – на затылок, вынуждая повернуться. Дыхание Джейкоба сбивается резко, язык его облизывает губы быстро. Лицо его оказывается прямо напротив паха Максвелла. Поезд проносится мимо. Колеса оглушительно грохочут, от издаваемого ими звука начинает болеть голова, и желание зажать уши ладонями становится невыносимым. Быстрое, едва заметное глазу соприкосновение с рельсами порождает яркие искры, летящие в разные стороны, и наблюдение за ними начинает постепенно завораживать. Громкий гудок, сопровождаемый выдыханием струи дыма в воздух, разносится по округе, словно производимого шума недостаточно, и лошади, заслышавшие его, встают на дыбы и останавливаются, стопоря движение; где-то вдалеке вскрикивает особенно впечатлительная дамочка (и не одна). Джейкоб смотрит вслед поезду – штабу «Грачей», пристанищу ассасинов, его личному убежищу – и крепче обхватывает большую деревянную шкатулку, прижимая ее ближе к себе. Мобильная база – мечта; можно умело дезориентировать касательно своего местоположения, можно перемещаться по городу, постоянно имея все необходимое под рукой, можно, в конце концов, просто высадиться в нужном районе, а не бегать каждый раз из вшивого домишки где-нибудь на задворках цивилизации, оставленного там, видите ли, для того, чтобы тамплиеры не прознали о приходе ассасинов. Она поражает собственным удобством, восхищает полученной практичностью, будоражит открывающимися возможностями; она – мечта мальчишки, завороженно наблюдающего за стремящимися вдаль поездами, она – прихоть юноши, пафосно запрыгивающего на движущуюся платформу и насмешливо размахивающего шляпой в сторону отстающих противников, она – реальность лидера, грозного, но справедливого, готового вместить на своей базе любого желающего, но вместе с тем – доступная для каждой точки города, где бы ни проживал присоединившийся союзник. Мобильная база – не дом; сквозные вагоны не позволяют насладиться желанным уединением, присутствие поблизости соратников, нуждающихся во всевозможной помощи, служит вечным напоминанием о невыполненном долге, постоянное движение вызывает головокружение и легкую тошноту. Джейкоб запрыгивает в поезд, продирается сквозь благодарных людей и усталые улыбки, падает на свой диван без сил, успевая сбросить с себя только шляпу и верхнюю одежду; проснувшись, он хватает накопленные в сейфе деньги, любовно тискает сестру, шутливо щелкает Грина по лбу – и сваливает, пока ассасины не бросились за ним в мстительную погоню. Он живет этим: живет приключениями, попадающимися ему за каждым поворотом, живет скоротечностью, с которой стремительно летит вперед время, такое же мобильное, как их база, живет сегодняшним днем, не задумываясь о том, куда ему возвращаться – и не задумываясь о том, вернется ли вообще. Дом – это Альгамбра: пышное убранство каждого помещения, шумная суета взволнованной труппы, теплая атмосфера единой большой семьи. Джейкоб в доме не нуждается – Джейкоб категориями подобными и не мыслит даже, ему родной сестры с лихвой хватает: она – светоч его в непроглядном тумане лондонском, она –источник силы его безрассудной, но могущественной, она – самый важный человек в жизни его. Он мир этот любит безвозмездно, он ради спасения каждого на подвиги любые готов – он в дополнительной мотивации, вроде места, которое защищать требуется, не нуждается; в нем стремления наносить добро и причинять справедливость предостаточно. Он в Альгамбре впервые засыпает по случайности чистой: занятой представлением Рот не возвращается так долго, что Фрай, только с задания пришедший, вытягивается на диване, намереваясь лишь немного отдохнуть и с глазами полуприкрытыми чуть вздремнуть. Он в Альгамбре впервые просыпается от смеха тихого: склонившиеся над ним дети хихикают так близко, что Фрай вскакивает резко и распугивает детвору, с криками удивленными отпрыгивающую от него. Он дезориентирован – сильно, – не может осознать, сколько времени успело миновать – яркое солнце за окном разительно отличается от вечернего сумрака, – и только миловидная девушка, звуками неопределенными привлеченная, объясняет очевидное – об усталости смертельной талдычит–и рассказывает, где мистера Рота найти. Альгамбра домом ждущим и желанным становится ожидаемо, но Джейкоб к осознанию приходит неожиданно. Он вытягивается на диване облюбованном (от пафосной кровати, вежливо Максвеллом предложенной, сбегает на второй день – в роскоши, столь ему непривычной, заснуть совершенно не может) и понимает вдруг очень ясно, что чаще в театр возвращается, чем в поезд собственный – туда заходит теперь только для того, чтобы сестру чмокнуть да деньги из сейфа вытащить. Максвелл обыденно дверью хлопает, действие свое рычанием сопровождая, на стол привычно садится, руки на груди скрещивая раздраженно, и жалуется на труппу нерадивую, неспособную прихотям его с первого раза потакать. Молодой ассасин улыбается счастливо, за картиной, столь родной ему ставшей, наблюдая, и титаническим усилием хохот подавить пытается; не существует пособий еще, как выжить, если (не совсем) тамплиер почувствует, что над ним смеются. Джейкоб заворачивает в переулок, прижимается спиной к стене, прячась от идущих мимо «висельников» – ему в драку сейчас ввязываться не нужно совершенно, – и бездумно проводит пальцами по крышке деревянной шкатулки, любовно оглаживая выгравированный золотом узор. Для людей существуют целые кладбища, призванные хранить их покой на другой стороне; питомцев же принято хоронить на заднем дворе собственного дома, чтобы мочь прийти к ним в любое время – вспомнить былое. Джейкоб возвращается на главную улицу и привычно сливается с толпой. Что же делать тем, у кого дома и вовсе нет? Тяжелые ботинки, перепачканные пылью и грязью, аккуратно стоят у дивана. Дорогое пальто вместе с легким жилетом небрежно кинуты на пафосное кресло, из карманов на обивку вываливаются парочка бомб и несколько метательных ножей. Высокая шляпа, украшенная широкой красной лентой, лежит на столе рядом с пустующей клеткой, там же оставлены пояс, револьвер и ассасинский наруч. Джейкоб просыпается от прикосновения и мычит недовольно, прежде чем приоткрыть глаза. Максвелл сидит на краю дивана, на губах у него рассеянная полуулыбка, в глазах – легкая задумчивость. Он мягко оглаживает пальцами щеку, с ощутимым нажимом спускается к шее – Джейкоб ухмыляется, Джейкоб открывается, чуть запрокидывая голову – и ведет ухоженной ладонью по участку груди, не сокрытому просторной белой рубашкой. Рука останавливается напротив сердца – Джейкоб уверен: оно стучит так сильно, что услышать его не составляет труда, – и прежняя полуулыбка сменяется хищным оскалом – у Джейкоба дыхание срывается резко, от близости кругом идет голова. Когда Фрай готов совершить очередную в своей жизни непростительную глупость, Рот поднимает руку, сгибая ее в локте, – и вороненок покорно приземляется на нее, впиваясь лапками в ткань пиджака. Джейкобу почти обидно за то, с какой легкостью птица, не поддающаяся ему долгое время, слушается Максвелла, но и винить ее в этом не может: мужчина держится столь властно, что к ногам его, вероятно, не только животные пасть готовы. – Он напоминает мне тебя, – задумчиво тянет Рот, взгляд его прикован к птице. Фрай сонно трет глаза, стараясь проснуться, и приподнимается на локтях от постели. – Свободолюбивый. Сильный. Прекрасный. Улыбка Джейкоба выходит смущенной, когда он ровно садится на диване, и Максвелл встряхивает рукой – вороненок взлетает, скорее по инерции, нежели осознанно, приземляется на стол, медленно проходит вдоль него и заинтересованно рассматривает выложенную ассасином экипировку. – Но я уже вырос, – фраза выходит неловкой, в голос не удается добавить возмущения; звучит так, словно он просто не знает, как реагировать. Мужчина этой напрягающей атмосферы не ощущает, он весело смеется в ответ и вскакивает резким движением, начиная расхаживать по комнате, – вес его тела перестает давить на обивку, тяжесть исчезает, и Фрай испытывает легкое расстройство от потери чужого тепла. – Мой дорогой Джейкоб, – (не совсем) тамплиер тянет гласные, голос у него задорный, глаза вновь сияют, – ты еще так молод и наивен. Совсем как птенец, только взмахнувший крыльями для своего первого полета. Джейкобу, вообще-то, неприятно. – У меня есть «Грачи», – обиженно произносит ассасин, – вороненку только предстоит им стать. Максвелл отмахивается от него, словно от мухи назойливой. – Я не для этого разбудил тебя, – он вновь оказывается рядом, подбирается одним резким движением – бывший фокусник, чемпион боксерских рингов, иногда Фрай, обманываясь зрелым возрастом и исхудавшей фигурой, забывает, как хорошо натренировано тело этого мужчины – и зарывается пальцами в темные локоны, грубо ероша и без того спутанные после сна волосы. – У нас есть дело! Поднимайся, ты же хочешь немного размяться с утра? Джейкоб фыркает недовольно, ворчать пытается возмущенно – только вот Максвеллу, уже выбежавшему за дверь, все равно. Он вздыхает тяжело, подняться с кровати себя заставляет, одевается поспешно, экипирует вооружение стремительно, тормозит лишь в момент, когда помогает вороненку забраться обратно в клетку, – и выходит вслед за Ротом. Земля забивается под ногти, несмотря на их короткую длину, мелкие порезы, коими усыпаны ладони, начинают неприятно щипать. Оборвать траву руками, расчищая себе пространство, проще простого, но выкопать яму пальцами – не так легко. Отчаявшись спустя некоторое время, он достает кастет, и дело, конечно, начинает идти не многим быстрее – но теперь хотя бы не причиняет столько боли. Дом Кенуэя приветствует его весьма дружелюбно: после кражи какого-то несомненно очень важного артефакта (спасибо, сестрица) тамплиеры теряют прежний интерес к исторической архитектуре, и охрана здания становится в разы хуже. Ассасин даже находит возможность пробраться во двор по земле, а не крышам – в своем состоянии он все равно не смог бы воспользоваться привычным преимуществом. Роя могилу для домашнего животного, которое и его никогда не было, под высоким деревом в саду, который и ему-то не принадлежит, Джейкоб надеется, что на него снизойдет мудрость дальнего родственника, почившего столетие назад, – не зря же сестра верит в подобные вещи. На самом деле, он столько не знает – почему мисс Эттэуэй предпочла предать его, сколько еще мистер Грин будет ломаться с признанием сестрице, откуда в Максвелле эта кровожадность, какой на самом деле была кличка вороненка – и о многом он не узнает никогда. Джейкоб поднимается с земли, выкопав достаточного размера ямку, и тянет руку к шкатулке – собирается с силами открыть ее вновь, будучи не в состоянии заставить себя сделать это еще раз. Сначала он думает похоронить птицу прямо так – гробы, в конце концов, делают из дерева, – но быстро осознает, что без вспомогательных инструментов не сможет вырыть достаточного размера могилу; пробираться в дом за лопатой кажется порывом слишком безрассудным. Впившись зубами в губу, Фрай решительно откидывает крышку, бережно обхватывает пальцами тельце остывшее, кладет его осторожно в землю промозглую. Дышать становится тяжело, каждый вдох с боем словно дается, и руки, засыпающие яму движениями неловкими, дрожать мелко начинают. Вороненок, спонтанно в жизни его появившийся, мог грачом настоящим стать – только теперь гниет он в клетке непроницаемой вечно, покоясь во дворе такого же загнившего предка. Симпатия его, спонтанно вспыхнувшая где-то в сердце глубоко, могла любовью настоящей стать – только теперь гниет она под обрушенной фабрикой, тяжелым налетом у детей, чудом спасенных, в легких оседает. Джейкоб глаза утирает быстро, вскакивает с земли поспешно, клинок скрытый достает резко. Он зрением своим орлиным видит тамплиеров поблизости: бродят по периметру, общаются непринужденно – разбаловала их охрана объекта, который в таком к себе отношении не нуждается больше, и не ожидают они угрозы, прохлаждаясь опрометчиво. Цель его, конечно, не они, но для разминки он и их болью полакомиться может. Вспарывая открывшееся горло, заливая чужую одежду кровью багровой, опрокидывая безропотное тело на землю, он думает ненароком, что тамплиеры все на лицо одинаковы и по статусу социальному равны – особенно перед острием клинка его.