Горький латте

Кофе. Только из кофейной машинки, жужжащей последние секунды слишком долго и надоедливо. С облачком пара, растворяющегося в сумраке. Со специфическим запахом. Без сахара. Горячий. Хёнджун заваривает себе большую кружку, у него вместо глаз большие синяки-мешки от недосыпа, а сегодня важный день. Возможно, решивший всю его жизнь. Его дальнейшее существование, а он. А он с грязными лохмотьями вместо волос, они жирные, немытые несколько суток, растрёпанные длинной чёлкой под капюшоном домашней толстовки, с короткими (тщетными) репетициями фальшивых улыбок и заломанными удручающе бровями, что косятся неправильно в разбитом отражении старого запылившегося зеркала.

***

«Я не знаю, как справиться с тем, что я чувствую» Сочные краски. Солнечными цветами. Раскрашено кремовое пальто на вешалке. Разбиты на пазлы кусочки неловких слов и прячущихся угольков под промокшими прядями. Неловкие комплименты, выскользнувшие в речи просто так, бездумно и прямолинейно, доходя до нужного адресата, до точного почтового ящика. До сердца. До закрытых артерий, желудочков и дальше, к венам и тонким тканям капилляров, где кровь пульсировать начинает и гоняется по капелькам у щёк. Хёнджун краснеет под лязг упавших столовых приборов, сохнущих зонтов и сладкий шёпот моросящего дождя за запотевшим стеклом от учащённого дыхания. А ещё чужой улыбки, от неё мурашки бегают неестественно, она с жаром откусывает ещё раз кусочек четырёхкамерной мышцы под согласием и даже просьбой, что теплится, будто охвачено большими грубыми ладонями под тихо и равномерно играющую джазовую мелодию из радио, эхом отдающееся от скромных стен небольшой кофейни. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, я смотрю в сторону. Каждый раз, когда ты смотришь в сторону, я смотрю на тебя. Латте. Хёнджун не просил ни разу, отказывался, потому что неудобно совсем, но оно гордо величается на красном дереве поверхности стола, с ещё нерастворившимся сахаром и аккуратной тонкой пенкой послевкусия, уместившимися в чашке с замысловатым узором, она большая, там много сладости бежевого цвета. Под цвет чужого кремового пальто. Под громких людей, почему-то резко убавивших громкость. Мир - не песня, но он стал потише. У него голос низкий, бархатный, мужественный, хриплый, но мягкий, шепчущий трепетные фразы, что маленькое израненное сердце заживляет без пластырей, бинтов и йода, заполняет чем-то материальным, духовным и моральным, чем-то стоящим, зефирным и шероховатым на ощупь. «Дай ему понять, что если бы пожар охватил ночью твою квартиру ты спасал бы не деньги, не паспорт а ваше последнее общее фото» Две ладони, пальцами поглаживающие друг друга нежно, большими пальцами тыльную сторону, спрятавшиеся в тёплом кармашке бордовой толстовки, в больших мешковатых складках, и не спешащие находиться в начавшихся прятках, лениво растягивая обоюдное удовольствие, смакуя блестящие искры в противоположных глубоких радужках, всё норовя поправить нерасчёсанные прядки за ухо, выбивающиеся из строя обратно сразу же. Спонтанно, неожиданно и фейерверками, петардами зарождающееся чувство дежавю, потому что Хёнджун влюбляется ещё раз, ещё и ещё, повторяя бесконечный цикл стеснительных взаимных тёплых жестов. "Я назвал тебя своей жизнью"

***

Кофе в кружке чуть колеблется на непривычном мраморе, расходится маленькими волнами от центра к краям, брызгается и немного выливается крапинкой шоколадным цветом на стол, когда тихие слёзы капают таким же внутренним моросящим дождём на беспокойную плёнку горького латте. — Помнишь меня? Когда-то я был для тебя всем. Кофе остыл. Сам виноват.