считалочка

- Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Юнги медленно выговаривает это, но не двигается с места, только закрывает глаза напряжёнными, ровными и холодными, как куски стекла ладонями, и медленно-медленно выдыхает. - Кого ты пытаешься обмануть? – спрашивает низкий, густой, как перегоревший сахарный сироп, голос, голос, в котором щекочут и царапаются весёлые, но холодные смешинки. – Кого ты пытаешься обмануть? - Я иду искать, - повторяет Юнги, но всё никак не решается прижать ладони к лицу, просто держит их в каком-то сантиметре, и его неровное дыхание отражается от холодной кожи. Тянет тиной и речным песком. - Ты не умеешь искать, - мягко спорит пугающе красивый голос, и у Юнги как-то не получается вобрать в лёгкие следующую, такую необходимую порцию воздуха. – Ты ничего не умеешь. - Ты бесполезный, - говорит всё тот же завораживающий голос после затянувшейся тишины, а потом превращается в смех. – Бесполезный, бесполезный. Малышка-пустышка. - Раз, - упрямо говорит Юнги, сиплым, шершавым безвоздушным голосом, и руки его дрожат от напряжения всё крупнее. – Два. Голос смеётся всё громче, и каждый смешок оседает на взмокшем загривке Юнги холодными клочками, острыми и мягкими одновременно. - Раз, два, три, четыре, пять Я иду тебя искать. Как найду тебя - беги: Вырву печень и кишки. Юнги держит ладони строго вертикально, пальцы – строго сжатыми, и видит, как на правой исчезает и без того изломанная линия жизни. Тёплые руки, тёплые чужие руки, мягкие тёплые чужие руки скользят по его каменному от страха животу, и греют через одежду, обманчиво ласковые, обманчиво добрые. - Три, - говорит Юнги, переступая через страх, через ужас, но вдохнуть всё так же не получается, и от этого слово получается совсем не похожим на себя. – Три. Четыре. - Семь, шесть, восемь, девять, три Слюни ты свои утри. Разжалобить меня не сможешь, Неужели жить ты хочешь? - Пять, - выдыхает Юнги с болезненным сипом, заставляя себя не слушать, игнорировать эти ужасные стишки. – Я иду искать! Главное – не думать о том, кому принадлежит голос. О том, что это очевидно. Настолько чарующий и густой, мягкий и глубокий голос есть только у одного человека во вселенной. У очень близкого человека. - Какой ты смешной. И правда думаешь выиграть? Ты такой глупый, что даже не можешь понять, что ни на что такое не способен. Голос играет с Юнги в кошки-мышки, ведь правила очень просты: кто первый трижды скажет «раз, два, три, четыре, пять, я иду искать», тот и победил. Тот и выжил. У Тэхёна пшеничные волосы и голубые-голубые глаза, а вместо галстука виселичная петля на шее, и он знает все считалки в мире, и хоть сейчас он отстаёт на один шаг – обоим очевидно, что он победит. - Раз, два, три, четыре, пять, Я иду искть. Как остался ты в живых? Получишь у меня под дых! Юнги успевает напрячь живот максимально сильно, но руки всё равно отлетают от лица, и он жмурится, чтобы не видеть искажённого гримасой приторной ненависти, очень нежной ярости, ласковой злобы лица. Сейчас они на одинаковом расстоянии от финиша, от заветной цели. Два – два. Физическая боль – далеко не самое страшное. Куда страшнее вся эта гамма яростных чувств в трепетно любимом голосе. Страшнее всего то, что Юнги, на самом деле, знает твёрдо: он бесполезнее новорождённого птенца, бесполезнее обещаний и клятв, бесполезнее всего на свете. Малышка-пустышка, сгусток страха, комплексов и ошибок. И более – ни-че-го. Наверное, стоит уже согласиться с ним. Открыть глаза и посмотреть, как он досчитает в третий раз, и палец его, конечно же, укажет на Юнги. Выбыл. Трик-трак, ты больше не играешь, крохотная глупая мышь. - Раз, - упрямо говорит он, хотя сухой язык прилипает к нёбу, и горло болит от напряжения. – Раз, два. - Три, четыре, восемь, семь, Проскользну я словно тень. На везенье не надейся, Что же ты, глупышка? Смейся! Юнги смеётся. Просто раскидывает руки, и смеётся, хотя из-под плотно сомкнутых век текут слёзы. Умирать-то всё равно страшно, будь ты хоть трижды бесполезной песчинкой в бесконечности вселенной. - Три, - выдыхает он со смешком, - четыре. - На что ты там ещё надеешься? Раз, два, три, четыре... О… оу, серьёзно? Тот, кто носит лицо Тэхёна, точнее, тот, кто носит имя Тэхён, склоняется над ним, и взгляд его голубых-голубых глаз жжётся, под ним кожа идёт пузырями, но это уже не кажется таким важным. Юнги смеётся. - Ты правда считаешь, что он будет по тебе плакать? Считаешь, что он, ОН будет плакать – о тебе? Он же г е н и й, малышка-пустышка. Такие, как ты гениям не нужны. Или ты надеешься, что ему хотя бы будет тебя жаль? Низкий густой голос заливает уши, как плавленый воск, как горячая смола, уши, глотку и нос. Не оставляет ни единого шанса. - Он не сочинит для тебя ни единой строчки. Он даже имени твоего не вспомнит. Смейся-смейся. - Пять! Пять, чёрт тебя подери, - смеётся Юнги, хотя, наверное, его голоса уже не слышно. – Ты прав, но… но я иду искать. - Ничего не выйдет, - тянет нараспев тот, что носит имя Тэхён, чьи глаза изумительного, пронзительного голубого цвета, у кого на шее вместо галстука виселичная петля. – Ты не сказал этого так, как подобает. Так что, маленькая бесполезная мышь, про-щай. Юнги чувствует горячие мягкие пальцы на своей шее, на груди, животе, прямо на лице, - везде. И выдыхает с облегчением. * - Он как? – взволнованно спрашивает Тэхён, заглянув в комнату к старшим. - Спит, - тихо и очень нежно отвечает Намджун, осторожно поглаживая раскалённый взмокший лоб. – Плохо ему, бедному. - Может, опять вызвать врача? Намджун хмурится и отрицательно качает головой. - После того укола, он стал намного беспокойнее спать. Словно ему снится что-то очень плохое. Не хочу я, чтобы ему ещё хуже стало. - Бедняга, - вздыхает Тэхён, - это ж надо, такой вирус схватить. Намджун расстроенно кивает, протирает руки холодным мокрым полотенцем, и осторожно гладит: горячий лоб, шею, тяжело вздымающуюся напряжённую грудь, под которой сердце бьётся так сильно. - Тэ, дай, пожалуйста, таблетки… такая оранжевая упаковка. Попробую влить ему в рот, может, хоть немного полегчает. Тэхён роется в аптечке, а потом досадливо качает головой. - Тут целая куча оранжевых упаковок! Раз, два, три, четыре… пять. Юнги вздрагивает всем телом, словно его бьёт током огромной мощности, а потом закашливается и сипло стонет. - Тшш… тихо-тихо, мышка-малышка… тихо, всё хорошо. – Намджун придерживает под липким влажным затылком, приподнимает тяжёлую голову, и вдруг понимает, что Юнги не просто кашляет. Он смеётся. Смеётся. - Я, - хрипит он тихо-тихо, так и не открывая глаз, и его пересохшие бледные губы едва различимо выговаривают: - победил… я иду… искать… Намджун внимания на лихорадочный бред не обращает, только целует покрытый испариной лоб, и много-много раз шепчет, что всё хорошо. - Ты найдёшь, хён, - от чего-то говорит Тэхён, и Юнги вдруг моментально успокаивается, начинает дышать глубже и медленнее, даже напряжённый лоб постепенно разглаживается, и бледное лицо с болезненным румянцем на щеках делается абсолютно спокойным. А через пару часов уставший Намджун выходит на кухню и падает за стол. - Жар спал, вроде… Ты его словно расколдовал, Тэ. - Он обессиленно улыбается. – Есть у нас чего пожрать? Я так измотался. - Пожрать, это легко, - улыбается Тэхён, - как до пяти сосчитать. Раз, два, три, четыре… OWARI