Ты помнишь?

***

Для майора Соколовой сегодня был первый рабочий день. Яркий, солнечный, по-настоящему летний и теплый. Что еще нужно для счастья? Нет, конечно решение об возвращении на прежнюю работу далось Юле не так уж и просто, но... у нее уже не оставалось выбора. Ей давным-давно перестало хватать драйва и экстрима на прежней работе - лишь рутина, которую коллеги услужливо прозвали "стабильностью". Вот только такая стабильность Соколовой быстро надоела, но она стойко держалась пять лет. А в последнее время стали мучить воспоминания. Такие счастливые и оттого горькие моменты мешали девушке спать, она стала буквально жить ими. Жить и представлять, что бы было, если бы она вновь не спала и не ела сутками, пытаясь раскрыть очередное дело, если бы вновь бушевала в теневой и хладнокровно расправлялась с преступниками в допросной, если бы вновь строила предположения в огромной переговорной, если бы вновь флиртовала с любимым напарником. Что бы было, если бы она снова работала в ФЭС? И когда начальству позвонила Рогозина, Соколова поняла, что это шанс, который упускать было нельзя. Галина Николаевна подозревала что-то такое и именно поэтому отвоевала майора обратно. И вот сегодня она вновь здесь. Вернее, не совсем здесь, а на очередном выезде, да и не абы с кем, а с капитаном Шустовым, своим давним другом и, можно сказать, наставником. Она была рада всем - и даже Амелиной, которая неизвестно зачем явилась на работу в выходной, но, судя по тому, что ее поспешно куда-то увел Тихонов, она приходила именно к нему. Что ж, совет да любовь, как говорится. И лишь одного человека она не то что бы не хотела - боялась увидеть. Майор Лисицын. Основная причина ее кошмаров и перевода обратно в Федеральную Экспертную Службу. На ее счастье (или горе?) никто из коллег ни разу даже не заикнулся о нем. При ней, во всяком случае. Эх, знала бы Соколова, что за ее спиной разворачивается самая настоящая спецоперация по сведению ничего не подозревающего Константина Львовича и своенравной майора.

***

Рабочий день уже почти завершен, да и дело закрыто, поэтому Юля сидела в буфете одна (к ее огромному удивлению), мирно потягивая зеленый чай с мятой и думая о сегодняшнем деле. Ей было как-то не по себе. А еще целый день преследовало какое-то непонятное тревожное чувство, будто что-то должно случиться. Что-то страшное. Допив чай, она засобиралась домой. Захватила из раздевалки легкую куртку, переобулась в балетки. Когда она проходила мимо морга по направлению к выходу, ее чуть не сбил с ног Тихонов. Она даже возмутиться не успела, потому что он едва переступил порог, прокричал "Лисицын в аварию попал, лоб в лоб, в реанимации сейчас. Рогозина просит выехать!" и тут же умчался обратно. А Соколова похолодела. Лисицын... в реанимации... на грани жизни и смерти. Да, не так она представляла себе их встречу после этих пяти лет. Девушке с трудом удалось не сползти по стенке и не закатить истерику. Глубоко вдохнув, она быстро зашагала в лабораторию. - Вань, - она буквально влетела в помещение, - куда Лисицына отвезли? Тихонов бросил на нее мимолетный взгляд. Неужто ехать собралась? И именно этот вопрос он и задал вслух. - Ты что, поедешь что ли? А как же устав, принципы и прочая твоя фигня? - он вновь кинул на нее взгляд. Соколова уже даже замахнулась, от чего гений сжался, но вовремя взяла себя в руки. Все-таки выдержка, натренированная годами, - хорошая штука. - Тихонов, просто адрес больницы, - ей едва удавалось говорить спокойно. - Пятьдесят вторая больница. Пехотная три, - прокричал он уже в пустоту, потому как Юля пулей вылетела из офиса, едва услышав номер больницы.

***

Когда Юля поднялась к операционной (с боем узнав у дежурной, где именно Лисицын), там уже дежурили Рогозина с Кругловым, а в операционной, как поняла девушка, помогала Антонова. Она было удивилась, как ее начальство оказалось здесь раньше нее, но сейчас это волновало мало. Круглов при ее появлении удивленно вскинул брови (думал-то, что Лисицын будет напарницу штурмом брать, а тут вот как получилось - сама сдалась), но ничего не сказал, Рогозина же лишь кивнула и ободряющее улыбнулась - понимала все. Потянулись часы томительного ожидания. Казалось, проходило пару часов, но нет - всего лишь 15-20 минут. Когда из операционной наконец-то вышел врач, было уже глубоко за полночь. Глава ФЭС уже успела задремать на плече своего заместителя, а тот, притянув женщину к себе поближе, расплылся в мимолетной улыбке и тоже прикрыл глаза. Лишь только Соколова не могла хотя бы успокоиться. Она сидела прямо возле двери, устремив взгляд куда-то в пустоту и нервно теребя край медицинского халата, и думала о чем-то своем. Лишь услышав скрип двери, Юля тут же вскочила на ноги. Следом глаза открыло и начальство. На хирурга устремились три пары глаз, полные неизвестности и надежды, а в одних, серо-голубых, мужчина мог явственно прочитать еще и страх и отчаяние. - Ну что ж, операция прошла успешно, - шумный вздох облегчения, - но дальше все зависит только от него, - Юля вновь опустила глаза. - Скажите, а когда его можно будет навестить, - Галина Николаевна задала тот самый вопрос, который почему-то боялась озвучить майор. - Вообще-то, в реанимационное отделение вход воспрещен, но ради служащего такой структуры сделаем исключение. Но не раньше, чем через три дня. Пройдемте, согласуем график посещений, - Рогозина бросила мимолетный взгляд на Юлю, которая даже не шевелилась. Когда врач и начальство ушли, девушка вновь плюхнулась на скамейку. Положила голову на ладони и непроизвольно и тихо заплакала. Лишь сейчас, когда она поняла, что все самое страшное позади, на нее вдруг навалилась усталость. Дико хотелось спать, а если не спать - то хотя бы чашку кофе. Но ехать домой было не самой лучшей идеей - она все равно не сможет там долго находиться. Но ночевать три дня под дверьми палаты... это было как-то странно и непривычно для Соколовой. Она никогда не приносила себя в такую жертву ради человека. Вернулись Галина Николаевна с Николаем Петровичем. - Юль, ты бы езжала домой. К нему все равно не пустят, а тебе отдохнуть надо, - тихо проговорила полковник. От нее почему-то веяло материнской любовью и теплотой, хотелось броситься ей на шею и разрыдаться. Майор лишь с трудом поборола это желание. - Галина Николаевна, а можно я здесь останусь? Дежурить? На это заявление женщина лишь покачала головой, а затем шепотом проговорила: - Его перевели в 7 палату. Это этажом ниже. - Спасибо, - беззвучно проговорила Соколова и ее лицо на миг озарила вымученная улыбка.

***

Юля сидела под дверьми палатами уже часа четыре, но казалось, будто прошла вечность. В столице уже начинало светать. Медсестры мирно посапывали на постах, дежурные врачи - в своих кабинетах. Жизнь в пятьдесят второй больнице города Москвы замерла. И лишь на втором этаже неподвижно сидела фигура. В тот момент, когда девушка поняла, что засыпает, она резко поднялась, решив выпить кофе из автомата - бурда, конечно, но хоть что-то. Оглядевшись по сторонам, она вдруг осознала, что, по-сути, в больнице одна. Она никогда не занималась чем-то противозаконным, но в этот раз сердце просто кричало о том, что хочется безумств. Соколова тихо спустилась вниз. Как она и подозревала, охрана на посту тоже спала. Беззвучно прошла вдоль поста и тихонько открыла дверь. Черт, как же хорошо служить в полиции! Снаружи сразу повеяло свежестью, как после дождя. Все спало в этом тихом и уютном дворике обычной городской больницы, и это было невообразимо красиво. Майор обошла здание вокруг несколько раз и, вроде как с третьего раза, выискала окна Константина Львовича. Было ли страшно? Да черт, конечно! Но все же драйва, экстрима и глупостей хотелось больше. Девушка перевела дух и, наконец-то решившись, подпрыгнула. схватившись за пожарную лестницу, которая так удобно расположилась как раз возле нужного ей окна. Она проворно вскарабкалась вверх и, как мышка, скользнула в палату. Как открыла окно? Да кто ж его знает. Но, кажется, там было открыто - лето как никак. В помещении царил легкий полусумрак. В этом полусумраке Костя выглядел еще более бледным, хотя... может ей показалось? Голова была перебинтована, в остальном же мужчина был вроде как цел. А нет, бровь разбита еще. Юля еще тише, нежели прежде, прошла вглубь и остановилась прямо напротив больничной койки. Вгляделась в лицо майора. Такие знакомые и родные черты... Он лишь немного постарел. На глаза почему-то навернулись слезы. Пять лет, пять чертовых лет она пыталась убежать от себя! Лишь сейчас Соколова поняла всю свою глупость. Как она могла?.. Она присела на край кровати. На душе почему-то стало тяжело, так хотелось выплеснуть все то, что копилось в душе годами. Но она сдержала этот порыв - не хотела говорить в пустоту. Уже в который раз. - Кость, я знаю, что ты меня, наверное, ненавидишь, если вообще конечно слышишь, но... Ты только поправляйся пожалуйста, только борись, хорошо? Ты ведь... мы же... нам... - она вдруг замолчала, не находя слов. Она молчала долго, думая, как справиться со своими эмоциями, а потом заговорила. - Кость, а помнишь, когда я только пришла? Ты меня еще с лаборанткой сравнил. И взгляд у тебя был такой... недоверчивый что-ли, - она усмехнулась. - А помнишь, как меня в проститутку переодевали? Ты тогда что-то про Блока говорил вроде... Я не поняла ничего, мне ж как всегда не до этого было, - девушка почему-то опустила глаза. Она все-таки дала волю воспоминаниям и остановиться теперь было невозможно. А может она считала, что хоть как-то поможет ему? Лисицын находился в какой-то прострации, буквально в черной, плотной, необъятной материи. Он абсолютно не понимал, где он и что с ним. Тело отказывалось подчиняться ему. Вокруг была гробовая тишина, что, безусловно, сначала испугало майора. Потом он все же привык. То, что кто-то появился рядом с ним, он почувствовал буквально нутром. Но открыть глаза по-прежнему не мог. Вдруг он начал различать речь. Она была как сквозь толщу воды, поэтому слова долетали лишь обрывками. Костя... слышишь... поправляйся... только борись... Голос был явно знаком, но определить, кому он принадлежал, было тяжело. Он точно был женский, но вот только мало ли у него женщин знакомых? Потом, видимо, слух более менее восстановился, и слова мужчина начал различать более отчетливо: ...а помнишь... только пришла? ...меня... с лаборанткой сравнил... взгляд... недоверчивый... А помнишь... в проститутку переодевали? Ты... про Блока говорил вроде... мне ж как всегда не до этого было Слух нормализовался уже почти полностью, но все равно звук был глух. Но вот только воспоминания свежи, как вчерашний день. Когда Лисицын понял, что это говорит все Соколова, его любимая Юлька, он уже действительно решил, что за ним с того света пришли. Она же это, как его там, а! На востоке служит! Не может ее быть здесь... А майора тем временем продолжала, словно какая-то невидимая сила не давала ей замолчать. А может она просто верила, что говорит это не просто так? - - А ту операцию помнишь? Которая в лесу была... Да, я конечно потом еще неделю с температурой дома валялась, - она слегка улыбнулась, - но... Знаешь, мне тогда так хорошо было, уютно что ли, по-домашнему тепло. И как ты меня пледом в машине укрывал, и как снег с волос стряхивал, и как переживал... А про беременную знакомую помнишь? Я же тогда ревновала тебя, как идиотка. Вот вспоминаю - и стыдно становится. А помнишь, как ты букет полевых цветов собрал для меня. Тогда казалось мелочью, но... я до сих пор его храню, знаешь ли, засушила и храню... - Юля сама не поняла, в какой момент взяла мужчину за руку, но сейчас это казалось таким привычным, что и отпускать она не стала. Константин Львович слышал и слушал все, что говорит его любимая, и картинки воспоминаний мелькали перед глазами. На душе стало так тепло-тепло и очень хотелось повторить все то, что было. Или создать что-то новое; лучше, чем старое. А потом он почувствовал, как она взяла его за руки. И будто током ударило. Захотелось жить, потому что пришло осознание, что есть для кого. - А помнишь, как в любви признался? Нашел конечно момент... Я когда в больнице лежала, все думала об этом, а потом... а потом опять работа, черт бы ее побрал, - она покачала головой и внезапно замолкла. Лисицын было уж испугался, но поделать что-либо, увы, был не в силах. - А то ужасное дело помнишь, с Садовником которое... Как под дождем бегали... Я тогда за тебя так переживала сильно. А дом тот горящий помнишь? - голос почему-то задрожал, девушке едва хватало самообладания, чтобы не зареветь. - Я когда поняла, что ты там, у меня такая истерика была. Хорошо хоть Рогозина остановила, а то бы за тобой бросилась. И знаешь, я именно тогда поняла, что не могу без тебя. Просто не представляю своей жизни и все. А потом, когда мы... целовались, я точно поняла, что люблю тебя. И до сих пор люблю. И вернулась тоже поэтому, - она вновь замолчала - слишком тяжело дались ей эти слова, эти воспоминания. - Господи, я вообще не знаю, зачем я это говорю. Ты же все равно не слышишь, а потом... А потом на работе я опять буду морозиться, - она взглянула на часы и едва не ойкнула. - Ладно, я пойду, а то время уже к шести близится, скоро медсестры наверное проснутся, - она встала и нерешительно и робко коснулась на прощание его губ - слишком велик был соблазн вновь почувствовать вкус его губ. Перед уходом она лишь кинула: - Я люблю Вас, товарищ майор. Поправляйтесь скорее.

***

Лисицын очнулся тем же вечером. Сил не было, зато желания жить - хоть отбавляй. Поэтому и проснулся, собственно говоря. Рады были все: и Валя, и Рогозина с Кругловым, которые примчались аж с совещания. И Андрей с Таней, которые что-то громко кричали в трубку, которую Галина Николаевна передала ему, когда ее пустили на пару минут к подчиненному. Но... Юли не было. Она не говорила с ним по телефону и больше не приходила навестить его, даже когда его перевели из реанимации в обычную палату. Это удручало, причем сильно, и не давало нормально восстановиться организму. Костя очень хотел обсудить то, что произошло между ними тогда, ранним июльским утром. Хотя вроде и обсуждать-то нечего было. Но майор даже подумывал сбежать, чтобы услышать ответ на свой самый главный вопрос: ему показалось, или Юлька действительно призналась ему в любви? "Нда-а, товарищ майор, а еще удивлялись, почему Соколова тогда с пулевым ранением сбежала! Кто бы не сбежал, а? Ситуация точь-в-точь такая же, только роли теперь другие! И узнать-то хочется, ой как хочется..." Когда Лисицына выписали, он первым делом отправился в контору. Шустову, в чье ошеломленное лицо он старался вообще не смотреть, он сказал, что ему надо решить какие-то бумажные вопросы. Какие - не уточнил. Капитан, помнящий про то, что мужчина даже не успел узнать, зачем он так летел в тот злополучный день в контору, сначала расслабился, лишь удивившись работоспособности этого человека, мог бы ведь на рыбалочку, или дома футбол какой-нибудь... а потом тихо ойкнул, вспомнив, чье сегодня дежурство. Майский с Соколовой. Супер комбинация! Повезло бы, если бы они на выезде оказались где-нибудь в глуши, желательно надолго, но проверять Шустов не стал - как-то подозрительно бы вышло. Поэтому он лишь молился на удачу, ведь такие эмоциональные качели его сослуживцу сейчас точно не нужны. Но его мольбы не были услышаны: даже не заезжая в гараж, оперативник увидел их огромный служебный джип. Все пропало! И как теперь быть? Сразу Антоновой звонить? А майор между тем не проронил ни слова за время их поездки. Он настолько глубоко о чем-то задумался, что не реагировал ни на какие-либо попытки завязать с ним диалог. Это напрягало Игоря еще больше. Константин Львович думал, крепко думал. С чего он вообще взял, что, ворвавшись вот так вот в офис, он застанет там ее? А если она на выезде? А если у нее выходной в конце-концов? С какими там бумажками возиться? Господи, что он вообще Шустову наплел... И ведь поверил же! Но он знал, что это была не галлюцинация, не мираж. Слишком все по-настоящему было: и воспоминания, и прикосновения, и поцелуй и... и даже признание. Такое не мерещится. Как минимум потому, что он не знал вообще, как такие слова из уст Соколовой вообще звучат. Ему просто до дрожи необходимо было знать ответ на свой вопрос. Ему повезло, и он застал дежурную смену в ФЭС. Но уверенность от этого куда-то стала испаряться. "Ну уж нет, раз уж приехали, так доводить дело до конца!" - мысленно одернул себя мужчина и направился в буфет. Даже если он никого там не застанет, так хотя бы чай попьет и успокоит свои не на шутку разгулявшиеся нервишки.

***

Майский вместе с Соколовой пили кофе после бессонной смены. Им не повезло и пришлось ехать вылавливать труп из Москвы-реки. "Кому ж не утопиться было днем-то! Портят людям ночь, а!" - сетовал оперативник. Но, несмотря на всю досаду и усталость, заметил мощную спину другого майора, Константина Львовича, расписывающегося в журнале, практически сразу. И поспешил ретироваться, создавая на ходу баррикады для других сотрудников, потому что там Соколова. И сейчас туда придет Лисицын. И третьи лишние там уж точно не нужны. А Юля продолжала пить кофе. Она даже не обратила внимания на куда-то смывшегося Сережу. Ее беспокоила совсем другая тема. Костю сегодня выписали, а значит через пару недель он вернется в строй. Дай Бог ей повезет, и они еще пару недель не будут сталкиваться на сменах. Ну, во всяком случае, она очень хотела просить об этом Рогозину. А потом что? Вечно бегать не получится: когда-нибудь, да придется объясняться. И сейчас майор была вовсе не уверена, что сможет повторить те же слова, что сказала тогда в палате, Лисицыну лично. Да чего уж скрывать, она опять шарахаться станет! Она и не заметила, как за спиной выросла его фигура. Подходя к буфету, мужчина, погруженный в мысли, даже не заметил присутствия там кого-то. А потом... Он долго смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд. Столько лет, а все такая же... солнечная и любимая! От этого всего перехватило дыхание. Но, наконец-то решившись, он проговорил, чуть хрипло, но стараясь придать уверенность голосу: - Юля... Юлька! И губы сразу вытянулись в улыбку. Не хотелось ничего решать, хотелось сгрести ее в охапку и увезти подальше от всех. Она вздрогнула. Нет, это точно не сон - она не могла уснуть, в ней как минимум пол-литра кофе! И не галлюцинация, иначе она не ощущала бы его тяжелое, сбившееся дыхание за спиной и не чувствовала тепла тела. Это что теперь, все проблемы решать прямо сейчас? А как же хоть какой-нибудь план? Юля глубоко вздохнула и... повернувшись на стуле, ослепительно улыбнувшись, произнесла: - Костя? Привет! Из нее была плохая актриса, особенно когда дело касалось ее товарища майора. Не вышло создать картину, будто бы ничего не было и ничего не произошло. Не вышло создать иллюзию, будто она сидела здесь всегда и никуда не уходила. Да и был ли ее майор теперь ее? Это там, в больнице в было легко и просто. Да, кольца нет, штампа тоже, но это ведь не значит, что на горизонте не маячит какая-нибудь особа. Или значит? А он неотрывно смотрел в эти голубые глаза и понимал, что окончательно утонул. Да и не выплывал он, а теперь уж все, навсегда. - Юль, я помню. Все-все помню: и про Блока, и про морозы, и про цветы полевые. Даже не думал, если честно, что ты их сохранила. Я думал так, сорняки обычные для тебя это. И... про любовь тоже помню. Не забывал даже. Чем больше говорил майор, тем шире распахивались глаза девушки. В них отчетливо читался страх. Он слышал. Все слышал. А она там... как раскрытая книга для него! И как теперь дальше? Он помолчал. Потом добавил: - Юль, а я там когда без сознания валялся, ты мне в любви призналась, или мне показалось? Этого Соколова вытерпеть не могла. Она прикрыла глаза и, отвернувшись обратно к столу, оперлась лбом на руки. "Нда-а, Юлия Александровна, а тогда еще бесилась, почему он сказать не может. Ну, давай, твоя очередь геройствовать!" - Не показалось... - А еще раз повторишь? От этого ехидства в голосе майор вскипела. Да как! да он! Она мигом повернулась и зло глядела на него: - Товарищ майор! А он улыбался. Так, как она, пожалуй, еще никогда не видела: невообразимо тепло и солнечно. - Поехали домой, а? Стихи почитаем, цветы засушим, прошлое повспоминаем. Поехали, ну? - Поехали, Кость.