Давайте займёмся раменом

Франкенштейн волновался. Скрепя сердце, он смотрел через стекло, как Мастер погружается в ванную, до краёв наполненную бледно-красноватой субстанцией. Он перепробовал уже тысячи способов, вот только Райзел, вопреки мольбам и здравому смыслу, в любой форме отказывался принимать чужую жизненную силу. Приходилось искать не смертельные методы, и кровавый рамен был апогеем знаний о накоплении энергии. Оставалось надеяться, что хотя бы это сработает. *** Райзел прикрыл глаза. Температура в комнате была идеальной, и всё-таки в сознании зрело странное чувство. Он был напуган? Скорее, смущен. Его Человек пошёл на многое, чтобы изобрести это вещество, и было очевидно, что вреда «оно» не причинит. Но эксперименты всегда имели побочные эффекты, и об этом, прожив с учёным множество лет, следовало помнить. Человек выглядел смущённым, словно пытался утаить нечто. Он не преступил ни один из запретов, иначе об этом стало бы известно. Тогда что именно было причиной его беспокойства?.. Райзел вздохнул, чуть заметно улыбаясь. С Франкенштейном всегда было очень много хлопот. Не затягивая, он развоплотил на себе одежду и направился к ванной. К величайшему изумлению, в ванной был красный рамен. — ... Удивлению Ноблесс не было предела. Почувствовав волнение, Райзел обернулся. По ту сторону стекла, изнывая от едва сдерживаемых тревоги и нетерпения, стоял Франкенштейн. Тревожась за происходящее, похоже, и сам не замечал, как, вертя очки в руках, завязал их в узел. Словно они были проволочными. Сколько бы лет ни прошло, оставался таким же беспокойным. Если потребуется, Райзел сможет преодолеть побочные эффекты, но не станет подвергать сомнению труд Франкенштейна. Уж ему-то Его Человек вредить не стал бы. Ответив успокаивающим взглядом, он погрузился в ванну, с некоторым волнением предаваясь ощущениям. Кажется, это был «острый» рамен. От него пощипывало кожу, а кровь в венах текла быстрее. Было ли это блюдо вкусным? Нужно ли было это есть, или оно предназначалось для чего-то ещё? Наконец, можно ли было есть то, что прикасалось к собственному телу? Даже очищая себя от грязи до идеальной чистоты, Райзел не знал, чистоплотно ли подобное. Франкенштейн, чуть дрожа, попросил его расслабиться. Стоило сесть ровно и приготовиться к трапезе. Один из сгустков похожего на очень плотную и наполненную жизненной силой лапшу вещества поднялся над общей массой, приближаясь к самому рту, и коснулся губ. Материя пахла Франкенштейном? Это определенно был запах их контракта. Человек снова задумал нечто странное. Райзел приоткрыл рот, позволяя себе угоститься. На вкус удивительное нечто было скорее приятным. Настолько приятным, что не удавалось представить блюдо, способное сравниться с этим. В странном рамене было и полное жизни стремление, и предложение себя, и целеустремленность... Жизненная сила Франкенштейна. Плотный сверток из макаронин елозил по языку, тревожа вкусовые рецепторы, дразня и расслабляя. Вкусное, это ощущение пьянило и баюкало. Боль уходила, позволяя наконец снять ограничители и насладиться покоем пребывания в собственном теле. Нелепая на вид, сейчас эта ванная казалась наиболее прекрасным местом на земле. Пронзительно пахнущие Франкенштейном потоки силы вокруг начали колебаться, гладя по коже. Тонкие — не толще оригинальной лапши, они скользили по незажившим ранам, заполняя их и притупляя боль. Как будто бы если Его Человек сам наконец нашел способ прикоснуться напрямую, дойдя до уровня контакта, доступного только благородным — единения душ. Как будто бы Его Человек был равным ему и касался самой его природы, в обход бренного и порой доставляющего столько хлопот тела. Райзел закрыл глаза, открываясь и зовя к себе. Это было опрометчиво, но отказывать себе в этом не хотелось. Вся сила ушла вглубь сознания, обнажая собственную душу — в чем-то хрупкую и бестолковую, мятущуюся и так давно не знавшую счастья доверия. Он открылся безоружным. И, к своему удивлению, получил ответ. Живая материя словно взбунтовалась, сжав его всего в невероятном буйстве, оставшегося без щитов или чего-либо подобного. Оплела с ног до головы, погружая вглубь. Оставалось только задержать дыхание и постараться зацепиться за края ванной... Вместо которых в руках отчего-то очутились сгустки кровавого рамена, сплетенные в подобие знакомых рук. Такие же руки гладили повсюду, сжимая тело и проникая в душу. Это было не противоестественно, но странно... Незнакомо. Никто прежде не смел касаться так. Он был слишком ошарашен, чтобы мочь осадить, и всё было слишком новым, чтобы знать, хочется ли останавливать. Человек пел своей природой, делился своей жизнью и обладал так алчно, как Райзел никогда не ведал, что возможно вообще ощущать. Кровавые касания растекались по телу. Проникали в шрамы, буквально зализывая, щекотали чувствительную кожу шеи и ступней. Это был Франкенштейн, и он словно был везде. Человек окутывал всем собой со всех сторон, так же, как обычно покрывала собственная защита. Но внешнего контакта оказалось мало. Еще один сгусток, более тугой, чем те, что скользили по телу снаружи, толкнулся меж ягодиц, проникая внутрь. Волокна задвигались быстрее, обволакивая и сжимая — удерживали почти силой и почти мольбой. Живая и полная отчаянной невыразимости просьба. Его Человек не умел общаться через кровь, и потоки слов напоминали несвязный вой. Но посылаемая жизненная сила была красноречива и без того. Происходящее было очень неуклюжим, но сейчас явно было не лучшее время говорить об этом. Хотя бы в этот раз Райзел без капризов принял неуклюжие признаки внимания Своего Человека. Сгусток волокон проник внутрь, и оставалось только крепче вцепиться в окружающие уплотнения. Это чувство обжигало и... И даже физическое тело вело себя странно в отклик на подобное отношение. Оно оживало, сжималось, стараясь защититься от непривычного проникновения, но одновременно с тем жадно и откровенно недозволенно раскрывалось, желая выпить всю эту предложенную силу. — Франкенштейн... — воззвал Райзел к разуму и памяти этой сущности, объединенной с Его Человеком общей природой. Повинуясь, материя начала меняться, делясь надвое и воплощаясь. Теперь у раменного монстра было всего две руки, одна голова со знакомым подобием макаронных — только теперь отчетливо красных, кудрей. А ещё у этого существа тоже было тело, и вполне человеческое. Сзади, прижимая к себе и с силой насадив на непорядочно огромный, как для копии человека, член, прижимался второй кроваво-раменный голем. «Ты льстишь своим размерам, Франкенштейн» — чуть слышно подколол Райзел, впрочем, не пытаясь закрыться. То, что с ним собирались сделать, было своего рода дикостью, но отторжения не вызывало. Скорее, было очень... познавательно. Видеть Своего Человека откровенным в желаниях приходилось не так и часто. Его спешно устроили полулёжа на животе, носом в раменный член первого голема — не менее огромный и, как к стыду своему осознавал Райзел, довольно вкусно пахнущий. «Мастер... Вы ведь понимаете, что лекарство нужно принимать целиком?» — в голове прозвучала почти сформированная мысль. Райзел сглотнул. Предметы такого размера... Как их примет тело? Впрочем, с Рагнарёком, пронзившим насквозь, тело справилось отменно, так что, вероятно, это было возможным. Раменные руки уверенно взяли за лицо, провели по векам и щекам — словно смывая слёзы. Голем сзади нетерпеливо толкнулся внутрь, проводя по мышцам внутри и словно вливаясь внутрь. Душа пела от восторга единения, от насыщения, а тело сходило с ума. Такое натяжение было несколько... Слишком. От происходящего сердце билось чаще, и восставала собственная плоть. Прожив много лет, Райзел хорошо знал о разных проявлениях отношений, но попробовать подобное даже не думал. Раменный голем принялся двигаться резче, наполняя силой. При таком притоке энергии разрыв тканей был бы невозможен, как и другие повреждения, в то время как подобная ласка заставляла отказывать себе в контроле за происходящим. В него проникали строго в удары пульса и ускорялись вместе с сердцебиением. Налегли сверху, прижимаясь, и... В затуманенном сознании пролетела шальная мысль о том, что даже яйца у этого рамена были: человек как всегда расстарался до малейших деталей. Райзел таял, откидывая голову назад и позволяя чувствам проникнуть в себя. Человек шумел всем собой, выражая невысказываемое. Клянясь почти в любви и почти проклиная за боль. Загонял с силой и и на всю длину, даже зло, но прижимался испуганно и целовал плечи так невесомо. Первый голем гладил по щекам, привлекая к себе и успокаивая. Первый, подхватив под руки и приподняв, усадил на себя верхом со смачным шлёпающим звуком. Чем дольше это длилось, тем меньше сил в этой субстанции оставалось, и тем яростнее становились движения. Первый голем прижался спереди, обнимая, целуя в губы, проникая в рот языком. Тёрся огроменным членом, а после, с силой прижавшись, насадился верхом, впуская в раменную задницу. Кричать бы не вышло — сотканный из крови и силы, непорядочно длинный как для подобия человека, язык проникал в горло. Эти полуиздевательские поцелуи вызывали легкие спазмы тошноты. Существо жадно и даже как-то с нажимом и велело выпить себя до остатка. Райзел не знал, как ему двигаться. Его просто держали за руки и насаживали на толстый кокон из жгутов жизненной силы, по форме напоминавших макароны. «Вы любите Рамен, Мастер?» — в голове шуткой откликалась мысль. Райзел думал о том, что не будет хотеть это блюдо после еще как минимум неделю. Не было возможности ни вывернуться, ни задать свой ритм. Только поддаваться и чувствовать эту почти принудительную заботу. Снова перевернули. Второй голем вышел и, повернув к себе лицом, указал себе на член. Теперь орган приобрел цвет крови и, соприкоснувшись с отпечатком силы Ноблесс, был почти неотличим от оригинальной магии крови. Скептически осмотрев предлагаемый «способ» на всю длину, Райзел коснулся его губами, лизнул языком, принял в рот. Подавшись вперед, попробовал заглотить. Выходило весьма плохо — он явно не был мастером по части проглатывания больших и твердых вещей. Поняв неспешность, тут же сгребли за волосы и в секунду затолкали кровавый член по самое горло. Держали крепко, почти с мольбой.«Прими. Впитай. Не отпущу. Можешь убить, но прими силу». Райзел принял, хоть и был уверен, что Его Человек занимался всем этим далеко не только из желания продлить жизнь. Дело пошло медленно. Второй голем любил двигаться резко и властно. В отличии от первого, нежного и обволакивающего, этот едва сдерживался, чтобы не действовать грубее, чем следует. Большой сгусток проникал в горло, сочась силой. Кажется, у этих двоих был даже немного разный вкус. У Его Человека была действительно двойственная натура. Ткнувшись еще несколько раз, второй влился в горло, наполняя тело горячей и пьянящей жизненной силой. Первый обнял сзади. Уложил на спину, целовал, всего, где мог. В уставшие от такого движения щеки и челюсти, в растянутое заднее отверстие, в лоб, в глаза, в руки. Обнял крепко, почти плача, и растворился без остатка всем собой, отдавшись до капли. Выходя из опустевшей ванной, Райзел чувствовал себя обновленным. *** Франкенштейн дожидался Мастера всё там же, по ту сторону стекла. Сидел на полу, по-детски поджав ноги к груди и уткнувшись в них лицом. На звук открывшейся двери поднял голову, почти вздрогнул. Выглядел, наверное, убитым. Внутри было столько вины, что на тысячу людей хватило бы. Несгибаемый под внешними бедами, он был парализован собственным произволом и теперь затравленно смотрел в глаза, словно не веря в содеянное. Он оттрахал Своего Мастера в самую душу! Раскрывшегося и доверившегося, впервые за тысячелетия — беззащитного. Он... Он подвёл его. Но, пусть даже такой ценой, спас. — «Я сделал то, что должен был, и я не каюсь. Можете меня убить» — Глухо и смиренно признал он, раскрываясь. Содеянное было каким угодно - рефлекторным или горячным, может даже невообразимым. Но оно было правильным, и продлевало жизнь. А ещё, желанным настолько, что и смерти было не жалко. Райзел чуть надменно посмотрел в ответ. Ощущалось, что ему не было стыдно за слабость или заблуждения сидевшего у его ног человека. Даже не так: скорее, он насладился изощренной трапезой. Просто Франкенштейн не терпел к себе даже секундного снисхождения, и другого отношения сейчас бы не принял. Пройдёт еще не одна сотня лет, прежде чем в в душе наконец закрепится чувство приемлемости. — Франкенштейн. — Д-да, мастер? — сию же секунду откликнулся он, вставая и приводя себя в порядок. Мастер был действительно... Сыт и доволен. — Было вкусно, спасибо.