Исповеди Райзелу

Я, может, и мог бы тебе еще что-то сказать, но, видимо, последним, чем мы обменяемся, будет боль. Этот поединок будет заключительным, Райзел. Не для тебя, так для меня. И это ничего не изменит. Разрушения, вызванные нами обоими, необратимо вызовут шторм, достаточный, чтобы унести много жизней. Как думаешь, старина? Сколько солдат в тех лагерях? Сотни, тысячи? Цвет человеческой нации, воины, почётные и бравые, они убивают женщин и детей, огнём и мечом создавая новый порядок. Чтобы в награду за геройство и самим быть убитыми или проданными за пятак их же сюзереном. Скажи. Оно того стоит... ОНА того стоит? Но нет... Я... Как тихо. Ты убегаешь, а меня окутывает волной ярости, лишая остатков сознания. Предел, за которым я буду мёртв, и только моё тело будет двигаться, пока не убьют... А его никогда не убьют. Гнева, бушующего во мне, хватит на тысячелетия. О, нет, я не буду стирать этих твоих человечков с лица земли! Не всех. Но необратимым бедствием направлюсь по землям их, проливая кровь. Моря крови. Столько, сколько хватит, чтобы смыть содеянное ими. Они невиновны? Райзел, они не невиновны, они убийцы. Так почему же никто не должен наказать их? За то, что они сделали с Эшлин. Ты не прав, старина. Ты сейчас смертельно неправ. Но знаешь... Я ведь не хотел, чтобы так получилось. Когда я впервые увидел тебя, то ты мне показался занятным. Знаешь, не было этого «о, великий и ужасный, направляющий всех этих благородных»... Скорее, другое. «И вот это — Ноблесс?» Ты казался простым и правильным. Неуместным в этой огромной коробке поместья, в которой за каким-то лешим постоянно прятался, словно боясь, что тебя найдут и что-то сделают. Или что сделаешь что-то ты сам. Ну да, я хорошо замечал, как ты лишний раз даже пошевелиться опасаешься, словно каждое твое движение может вызвать катастрофу. Я не подавал вида. Понимаешь... Так было проще. И тебе, и мне. Ты ведь в целом был нормальным парнем, хоть и Ноблесс. И уж явно не заслуживал, чтобы с тобой обращались как с безымянным золотым идолом, облизывая с ног до головы по особым дням и боясь даже посмотреть в остальные. Но да, вы, благородные, вообще странный народец, знаешь ли. Хотя, пожалуй, все мы не без этого. А еще я, правда, хотел поделиться с тобой своей свободой. Ну, знаешь. Просто дать тебе такого славного прицельного пинка, чтобы ты вылетел наружу и как-то осмотрелся. Нет, больше самого себя показал. Пусть это и не видно на первый взгляд, но очень хорошо заметно в целом. В тебе скрыт хороший такой потенциал. Амбиций, как у человека, темперамента, как у оборотня. От Благородного в тебе пожалуй что только воспитание да чистоплюйство. Ты совсем другого полета птица. Не удивлен, если тебе тесно с этими придур... Кхм, прости, прости. Я знаю, что для тебя это важно. Все эти странные особенности вашей вычурной и довольно остроумной культуры. Хотя, ты бы, пожалуй, к любой культуре пристал — потрясающая любознательность. А уж какая требовательность! Это ему нравится, это не нравится... Ха-ха. Хотел бы я посмотреть на то, как ты воспитывал своего человека, что он так всё это терпит. Хотя, я могу его понять. Есть в тебе что-то такое... Чему хочется угождать. Знаешь, вот это самое — положить весь мир к ногам за один благосклонный взгляд. В жизни такого не ощущал, а с тобой оно было. И я бы приволок, блин! Вообще не вопрос. Но ты как-то... Не дождался. Ну что нам какие-то пара сотен лет? Да, я нашел себе семью, и да, у меня оказалась дочь. Ты не представляешь, насколько прекрасным человечищем она была. Вот как её мать, только лучше! Вся в меня! Жалко, что я не смог бы её оставить при себе в этом мире. Знаешь... Вот о чем я жалею, так это только об этом. А она была настоящей. Более настоящей, чем эти наши ссаные три общества вместе взятые. Вот их сжечь к чертям, а ее оставить! И было бы замечательно. Но получилось как-то иначе. Наверное, я умру после этой битвы. Если какое-то чудо не вернет меня в сознание, то сам я не смогу этого сделать. Может быть, не выживешь и ты. И всё-таки, если ты можешь каким-то чудом это услышать, то знай... Боже, я не хотел, чтобы всё так окончилось. Чтобы мы просто абсолютно по-глупому убили друг друга из-за того, что этот путь оказался слишком узким для двоих, а свернуть никто из нас не имел права. Как два барана в глупой человеческой сказке. Наверное, я бы хотел выжить. Пусть больше всего я и хочу просто угомонить тоску внутри, и лучше — в тысячи раз оплатив тем, кто убил её, и всем поколениям их, стерев с лица земли... Но знай, друг мой. Даже если я действительно закончу вот так, то я все равно не жалею, что встретил тебя. Что прокрался через всю Лукедонию в это тайное поместье, к молчаливому изгнаннику, чтобы сделать его своим другом. Ни на одну минуту не жалею. Помню каждую смешную встречу, когда приходил из невероятных путешествий, и ты так пораженно смотрел и слушал! Словно сопереживал через меня каждое мгновение моего путешествия и разделял его. И блин! Ты первый, кому это было Интересно! Кто не тревожился за меня, не упрекал, а просто... слушал. Вот помнишь? Я приполз почти, страшный такой, весь в чёрной нефти, и убеждал Франкенштейна, что Я одержим Копьём, или когда принёс из Китая сервиз... И он треснул при первом же чаепитии. А помнишь... Как бы я хотел, чтобы просто можно было жить мирно, и бесконечно долго. Вот только, видимо, у таких, как мы — не складывается.