New Moon on the Rise

Стайлз недовольно простонал, разбуженный громким визгом будильника, на который он намеренно установил максимально раздражающую слух мелодию. Девять утра, как обычно. Стайлз позволил себе задержаться в кровати ещё секундочку, блаженно потянувшись на атласных простынях (чёрных, самых элитных, самого высокого класса и самых пятизвёздочных — если верить яркой этикетке на упаковке; да, это, может, и дорогостоящее дерьмо, и да, это определённо клише, но, о-о, чёртовы простыни того стоили). Стайлз сел на кровати и в голове закрутилась привычная психическая самопроверка. Кошмары: ни одного. Уровень боли: низкий. Должен ли он где-то обязательно находиться этим утром: не-а. И каким бы сильным ни было искушение пропустить утреннюю тренировку, четверг всё ещё оставался Днём Еженедельной Уборки, и для Стайлза было бы лучше оказаться подальше от дома, когда Мария придёт атаковать пыльные комочки так, словно они были её злейшими врагами. Так что от спортзала не отвертеться. Надо же всё-таки держать тело в форме. Стайлз вытащил на свет свои спортивные штаны и потрёпанную, выглядящую как-то подозрительно по-хипстерски футболку и нацепил свои вторые по крутости напульсники. Пожалуй, он позавтракает и примет душ после тренировки. В ванной, прилегающей непосредственно к его спальне, он только почистил зубы. Брился Стайлз вчера, так что сегодня нет в этом необходимости, и как же он заебался укладывать волосы, зная, что через несколько минут они всё равно станут влажными от пота и растреплются. Так что похуй на все утренние косметические процедуры. Он принял свою ежедневную горсть таблеток за пару глотков, смягченных водой из-под крана, и был готов идти. Иногда симптомы СДВГ слабеют по мере взросления, когда химия человеческого мозга подстраивается под то, как он должен функционировать при нормальных условиях. Но только не в случае Стайлза. В его взрослой жизни СДВГ всё так же оставался привычной рутиной, а сам Стайлз научился по-настоящему любить свои лекарства. Стайлз уже обувался, когда в кармане завибрировал телефон. Чтобы добраться до спортзала, ему нужно было пройти всего пару кварталов, но движение в его районе было очень плотным, и шум машин не даст ему спокойно поговорить по мобильному. Стайлз облокотился о входную дверь и извернулся, чтобы выудить телефон из кармана. Чёртова железка была слишком скользкой. Когда Стайлз прочитал имя звонящего на экране, кровь ощутимо похолодела и тяжело забилась в висках. Скотт. Это из-за отца? В последний раз они со Скоттом говорили где-то год назад. Да это по-любому его отец, чёрт. Он глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух сквозь сжатые зубы. Убедился, что крепко держит телефон всеми пальцами. Сейчас будет не самое подходящее время, чтобы его уронить. Усилием воли заставил себя принять вызов. — Скотт, привет. Ты чего звонишь? — Привет, Стайлз. Эм, я не могу позвонить просто так? — Можешь, но не станешь. Это из-за отца? — Стайлз крепче вцепился в дверной косяк, чтобы не упасть. В коленях уже чувствовалась слабость, словно одну за одной оттуда извлекали кости, постепенно лишая его опоры. — Из-за твоего отца? — Скотт замолк, пытаясь уловить его мысль. — Нет, он в порядке. Я звоню не из-за него. Стайлз почувствовал, что снова может дышать. — Так. Хорошо. Тогда что случилось? Скотт снова сумбурно, запинаясь, заговорил, вернувшись к изначальной причине звонка. — Да, да. Не знаю, слышал ли ты уже, но Дитон… он умер. Сердечный приступ. Нет, Стайлз об этом не знал. Скотт понял его молчание по-своему. — Да, это был настоящий сердечный приступ, а не сердечный приступ, — Стайлз отчётливо услышал кавычки в голосе Скотта. Интересно, он изобразил их пальцами, чисто на автомате? Так. Смерть в… семье, не слишком убедительно решил для себя Стайлз. — Ладно. Хочешь, чтобы я приехал на похороны или типа того? — Эм, — Скотт замялся, — не совсем. Похороны были неделю назад. О, как мило. Очень тактично. — Так зачем я тебе нужен? Приглашаешь на чаепитие? — Мы не можем связаться с мисс Мюррелл, так что решили сами разобрать вещи Дитона. И некоторые вещи, они… не хотят, чтобы их разбирали? — Скотт закончил предложение вопросительной интонацией, показывая, что понимает, насколько абсурдно всё это звучит. — Его вещи не хотят… И что, у тебя есть зачарованные серьги, которые орут направо и налево, что я принадлежу замку Крестоманси? * — Чего? Стайлз вздохнул и потёр глаза. Скотт никогда не увлекался детским фэнтэзи. Да и в принципе не читал книги, будучи ребёнком. — Забей. Так, дитонское магическое дерьмо не хочет, чтобы его трогали, а тебе надо его убрать, прежде чем новый владелец дома не начнёт нервничать. Ты правда никак не можешь достучаться до Мюррелл? — Его сын. Новый владелец дома. Никто не знал, что у него есть сын! — голос Скотта звучал так, словно ему нанесли личное оскорбление, сообщив эту информацию. Может, Скотту слишком нравилось чувствовать себя сыном, которым он никогда не был, ещё в те времена, когда Стайлз был рядом. — Но его сын, типа, э, магл**, и нам срочно нужно вынести оттуда все книги! — ну, по крайней мере, Скотт наконец прочитал Гарри Поттера. — И мы смогли связаться с Мюррелл. Вроде как. Она даже на звонок ответила, но сказала, что знает, что это должна сделать не она. — И ты думаешь, что она намекала на мою кандидатуру. — Ага. Ну, а кто ещё? Уверен на все сто, что его сын явно не подходит. А ты был почти профи во всём этом до того, как… Так вот. Можешь приехать и помочь с этим? Книги и остальные вещи очень ценные. Их нужно убрать прежде, чем его сыночек решит устроить из них большой костёр или ещё чего похуже, когда обнаружит, что их никто не может сдвинуть с места. Любопытство брало верх над Стайлзом, сколько он себя помнит. — И что это вообще значит, что никто не может их сдвинуть? — То и значит, буквально. Мы не можем дотронуться до некоторых вещей, или не можем подхватить их, а некоторые просто не двигаются, как бы мы ни старались, как будто приклеены суперклеем или типа того. Кое-что удаётся сдвинуть с места, но когда выносишь всё это дело на улицу, обнаруживается, что ты вынес какой-то мусор, а совсем не то, что хотел, — Скотт раздражённо выдохнул. — Магия, — отрывисто сказал знакомым тоном. Для Скотта это было худшее ругательство. По крайней мере в те годы, когда Стайлз был рядом. Стайлз не мог не ухмыльнуться, позабавленный вечным отчаянным негодованием Скотта по поводу всего, что касалось магии. — И, конечно же, он не мог просто оставить завещание, как и все нормальные люди? — Это было бы слишком просто. Но! Халявное магическое барахло специально для тебя! Стайлз не мог отрицать, что был заинтересован, даже несмотря на то, что больше не увлекался подобным. Одно время он слюнями исходил на книги Дитона, даже пытался найти нечто подобное во всяких подпольных магазинах, но это было невозможно. А даже если и находилось что-то хоть капельку стоящее, то стоило столько, сколько в те времена Стайлзу явно было не по карману. А ещё мысль о том, что бесценные фолианты могут уничтожить, была невыносима. — Так ты сможешь приехать? Или слишком занят? — до Скотта, видимо, только сейчас дошло, что у Стайлза может быть своя жизнь и, ну, всякие там обязанности, типа работы, которую он не сможет просто так оставить. Может, у него был супруг или супруга, с которыми надо посоветоваться, прежде чем принять решение. Обязательства, рты, которые нужно прокормить. Собака, которую надо выгуливать каждый день. Счета, которые нужно стабильно пополнять, чтобы потом устроить детишек в колледж. Или, может, до Скотта дошло, что у Стайлза может банально не хватать денег на перелёт. Стайлз молчал. Дело было не в том, мог ли он себе позволить полететь в Бейкон Хиллз, а в том, хотел ли он. Уехав оттуда, он повернулся спиной к магии и всему сверхъестественному. И своим друзьям. А вообще, к чёрту. Может, настало время. — Думаю, смогу к вам вырваться. Дай мне пару дней, чтобы уладить дела, я пришлю имэйл с данными своего рейса. Они сбросили звонок, и Стайлз наконец покинул квартиру. До спортзала он добирался в неприятных раздумьях, и все его размышления вели к тому, что это будет чертовски тяжёлая поездка. *** После всего сверхъестественного дерьмища, запёкшейся крови, крови, хлещущей из ран красными толчками, крови, крови и боли, после своей одержимости ногицунэ он пережил многое. Как вам, например, та старомодная пытка, когда с тебя сдирают кожу заживо? Они почти довели её до конца. И после этого Стайлз решил, что с него хватит. С него. Блядь. Хватит. *** Когда Стайлз уехал, его отец едва не решился переехать вместе с ним. Да, дела и правда были очень плохи. Настолько, что одна только мысль о том, чтобы проснуться среди ночи от очередного кошмара без единой души рядом, заставляла его подавлять рвотные позывы. Но Бейкон Хиллз для его отца — это целая жизнь, и Стайлз прекрасно понимал, что начинать самостоятельную жизнь когда-то придётся и будет разумнее сделать это как можно быстрее. Было чертовски страшно, но это был лучший выбор. Оставить всех своих друзей позади тогда оказалось на удивление просто. Ещё тогда, в больнице, его круг общения стал становиться всё меньше. Стайлз до сих пор не смог бы сказать, кто был виноват. То ли его друзья стали держаться на расстоянии, то ли он сам стал их избегать. В любом случае, когда настало время уезжать, попрощаться с ним пришли только отец и Скотт. Стайлз сделал выбор в пользу новой жизни. Пошёл в колледж среднего уровня, но с отличной статистикой трудоустройства в сфере психологии и криминологии. Прилежно учился. Получил стипендию. Колледж был прекрасен ещё и тем, что находился в тысячах и тысячах миль от Бейкон Хиллз, стаи, Дерека, оборотней, смертей и прочих сверхъестественных штук. Едва совершеннолетний, он безумно скучал по отцу, но они оба сошлись на том, что смена обстановки пойдёт Стайлзу на пользу. Но университетская жизнь, начавшаяся с нуля, была отнюдь не такой лёгкой, как Стайлз надеялся. Подвешение за вывернутые запястья в полубессознательном состоянии, надежда, что удастся наполнить лёгкие воздухом хотя бы ещё один раз, прежде чем вырубиться окончательно, ожидание верной смерти — это было в прошлом. Режущая боль в лёгких, рвущая их изнутри, тупая пульсация в висках и лишь одно желание — скорее умереть от воды, булькающей в горле, не дающей вдохнуть, — это было в прошлом. Всё это было в прошлом. И никогда больше не случится. Но вот, с чем Стайлзу ежедневно приходилось иметь дело в настоящем. Проблемы со сном. Усиливающееся чувство вины, самобичевание. Паранойя. Волнами накатывающая депрессия, оглушающая и выбивающая его из жизни. Никогда нельзя предугадать, когда она тебя настигнет, и Стайлз уверен только в одном: это неизбежно произойдёт. Но это, наверное, пустяки. Всего, что случилось со Стайлзом достаточно, чтобы он мог страдать посттравматическим стрессом без ебучих угрызений совести. О стремительно развивающихся последствиях полученных им физических повреждений они узнали не сразу. Когда его только привезли в больницу, врачи были слишком заняты попытками сохранить его жизнь и спасти руки от ампутации, поэтому небольшие повреждения нервов там и сям были не в приоритете. Иногда Стайлз думал, что было бы лучше, если бы он тогда лишился рук. Его страховка не могла покрыть все расходы на лечение: стационар, диагностическая операция и, конечно, часы физиотерапии, когда стало понятно, что даже самое искусное хирургическое вмешательство не сможет исправить его травмированные кисти. Естественно, будучи в хорошем настроении и трезвом уме, не замутненом гормонами, Стайлз заверял себя, что лучше иметь при себе руки, даже такие, какие у него сейчас, чем быть без рук и с целёхоньким счётом в банке. Да и руки были не так уж и плохи. Он мог самостоятельно одеться (если на одежде не было мелких пуговиц), мог держать вилку в кулаке, обхватив всей пятерней, и даже открывал дверь специально выплавленным большим ключом. Ну и что, что у него не получалось самому носить пакеты с продуктами, или пользоваться духовкой, или дрочить без игрушек. Хорошую моторику всё равно переоценивают, уж поверьте Стайлзу. И выглядели его руки почти нормально, не считая несколько едва заметных шрамов. Он закрывал их напульсниками, но они больше мозолили глаза, напоминали ему не расчесывать запястья. Царапины от ногтей долго ныли, и было непонятно, где руки болят сильнее: внутри или снаружи. Но Стайлз мог ходить без напульсников месяцами. И обезболивающие он пил тоже не так регулярно, как требовалось, предпочитая терпеть боль до тех пор, пока она не начинала влиять на его движения слишком сильно, делая их резкими и неловкими. Из-за медленной мышечной дистрофии его предплечья выглядели ещё более хрупкими, но это ничего. Стайлз привык. Ещё одна причина, по которой люди не замечали его похеренные руки, — это ежедневные, вошедшие в болезненную привычку упражнения для улучшения мелкой моторики. Стайлз с отчаянным упорством застегивал и расстегивал молнии, пуговицы, кнопочки на кошельке и делал прочую поебень, чтобы сделать то огромное количество усилий, которое ему требовалось для подобных действий, как можно более незаметным. Он делал всё, чтобы люди не увидели ничего подозрительного. Зашёл так далеко, что даже специально редко проверял телефон на наличие приглашений прогуляться, чтобы избежать приёма пищи со всеми прилагающимися к ситуации столовыми приборами на публике. Когда надо было притвориться нормальным, Стайлз был лучшим. Самым дерьмовым в этой ситуации было то, что его руки были не в состоянии приложить усилия, чтобы, например, что-то удержать, то есть он не мог писать, печатать дольше нескольких секунд, когда резкая боль заставляла его остановиться. Учиться из-за этого было тяжело. Хоть он и получил стипендию, ткнув администрацию носом в медицинские записи о своей инвалидности, но его колледж всё равно не мог предоставить реальные альтернативы, вроде устных экзаменов или записи лекций на диктофон. Всё чего добился Стайлз — это согласия немного продлить его время на обычных экзаменах. И беря во внимание его физическую неспособность производить текст, какие бы широкие временные рамки ему ни ставили, и дни, когда он чувствовал себя слишком паршиво, чтобы встать с кровати, Стайлз был под постоянной угрозой потери своей стипендии. Учиться было невозможно, а деньги поджимали — и Стайлзу как можно скорее нужно было найти работу. У него не было каких-то выделяющихся способностей, а все обычные работы отметались из-за его рук. Стайлз знал, что отец будет давать ему больше денег, если он попросит. Его отец сильнее самого Стайлза топил за идею его переезда от «губительного влияния» (он так и сказал), но Стайлз не хотел просить. Отец и так его сильно поддерживал, невзирая на небольшую зарплату полицейского, и просить больше было бы гадко. Однако в его новой, самостоятельной, свободной от отца и оборотней жизни в качестве дерьмового студента было и кое-что хорошее. Стайлз открыл для себя секс. Когда он не был придирчив, он мог найти множество людей, которые так же решили не заморачиваться по поводу выбора партнёра на ночь. И ему безумно нравилось. Не только сам секс, но и то, что он мог полностью отключить мозг, отвлечься от размышлений о худших сторонах своей жизни. Он получал оргазм, чувствовал себя лучше и спал намного спокойнее. Это была победа над собой. Стайлз также узнал, что его привлекает секс с обоими полами. Это стало меньшим удивлением в его жизни. Он не только любил секс, но и быстро стал чертовски в нём хорош. Он любил эксперименты, питал слабость к грязным разговорчикам, и, наверное, это и подтолкнуто его стать тем, кем он являлся сейчас.