Hanahaki.

«Я была влюблена…» У Бригитты трясутся руки. Мелко-мелко, в такт накатывающей волнами слабости. Девушка упорно пытается удержать в сжатых до побелевших костяшек пальцах то, чего нет. И вряд ли когда-нибудь где-то было. Она пытается вдохнуть, но что-то давит на грудь, тут же откликающуюся тупой ноющей болью в ответ. Ноги подкашиваются, и Бригитта оседает на пол. Хрип срывается с искусанных в кровь губ и разбивается об абсолютную тишину, он растворяется в ней, и у Линдхольм закладывает уши. Что-то или кто-то медленно жрет ее изнутри, разгрызая само ее сознание с отвратительно громким чавканьем. Но в то же время Бригитта чувствует тепло. Такое приятное, от него легонько покалывает кончики пальцев. Она чувствует тепло в погоне за чем-то эфемерным, за чем-то, что никогда не будет принадлежать ей. «Это больно…» Бригитта скрипит зубами, когда очередной приступ кашля встает в глотке комом, который тысячей игл колет ее изнутри. Она обнимает себя за плечи, стараясь удержать это нелепое чувство, которое убивает ее. Каждый день. Линдхольм твердит самой себе, что она – сильная. Она справится с этим, переживет. Каждую минуту, каждую секунду девушка продолжает цепляться за то, что является прекрасным только в теории. И только лишний раз убеждается в том, что ни одна броня в мире не защитит ее от собственной глупости. «Бессмысленно…» Она устала. Чертовски устала. Бригитта хочет спать сильнее, чем жить, но ее в очередной раз выворачивает наизнанку, когда крохотные лепестки сирени в попытке вырваться наружу из ее тела, щекочут глотку. Кашель с каждым днем становится все более и более скверным, и врать Райнхардту, пытаясь убедить его в том, что это просто какой-нибудь грипп, становится бесполезно. Он все видит. Запекшуюся кровь, остающуюся меж ее пальцев, когда она прикрывает рот ладонью, чтобы откашляться. Он слышал, как омерзительные хрипы, будто в легких заядлого курильщика, превратились в невнятное бульканье. Он тоже чувствует аромат сирени. Обычно такой легкий и ненавязчивый, сейчас он душит их обоих. Сирень повсюду. - Это не неизлечимо, Бригитта. Но врачи еще могут тебе помочь, – Серьезно произносит крестный, застав ее за попыткой срезать пробившуюся из под кожи гроздь крошечных цветков, - пусть и дорогой ценой. - Мне не нужны врачи, Райнхардт. Я справлюсь сама. – Ей хочется закричать, но голос ее едва слышно. Ей хочется ударить кулаком по столу, разнести чертов фургон, но она даже ножницы в дрожащих руках удерживает с трудом. Вильгельм молчит, но Бригитта прекрасно понимает, что лучше бы он сорвал глотку. - Это твой выбор, - наконец произносит мужчина, и больше эту тему они не поднимают. «И переоценено…» Ее выбор – чистой воды глупость. Ее выбор – самоубийство. Но в тот момент, когда Райнхардт наконец решает для себя, что нужно хватать идиотку в охапку и тащить в больницу, что бы она там себе ни думала, девушка переступает точку невозврата. - Прости меня, папа… Он находит ее на улице. Такую маленькую, беззащитную и хрупкую. Припорошенную снегом, что шел, не переставая, всю ночь. Кусты пурпурной сирени разорвали ее легкие, раскрошили к чертовой матери ребра, и, наконец разорвав кожу, будто она – лист бумаги, вырвались наружу. Обычно сирень кажется такой безобидной, нежной. Смотришь на нее и успокаиваешься. Но те цветы, что сожрали его крестницу, не вселяют ничего, кроме ужаса. Покрытые ее кровью, они будто все еще тянутся навстречу разрушениям. Цветы, которые она ни за что не хотела уничтожать, уничтожили ее.