bloody blossom

Цветы. Столь прелестные создания, столь хрупкие и требующие предельной нежности в уходе за ними. Создание самого прекрасного в мире сада заберет у вас всё время и всю жизнь. Однако наиболее дорогую цену придется заплатить за самый изумительный сад вашей души. Он отнимет несметное количество радостей вашего скромного бытия. Прогулки. Отдых. Трапеза. Спокойствие. Удовольствие. Счастье. Любовь. Жизнь. И кровь. Она будет везде. Её будет много. И каждая её капля будет посвящена накрепко привязана к одному-единственному человеку. Откуда мне это известно? Я самолично страдаю от сего недуга. По вине одной несравненно восхитительной и однозначно бездушной Крысы. Во мне остались невредимыми лишь терзания ошметков души, смирение и кроваво-цветочная любовь к этому Демону — любой проблеск надежды и радости, столь присущие клоунам, был погашен этими Божественными пальцами. Столь же прекрасными, как и каждый удушающе нежный лепесток гортензии. Близость самой сущности сих цветов с этим Нечеловеком настолько поразительна, насколько губительна для рассудка и существования. Чёрствость. Равнодушие. Бесчеловечность. Каждый цветочек, выпадающий изо дня в день на костлявые (когда из них исчезло всё тепло?) ладони, — всего лишь ненавязчивое напоминание о болезни, прообраз отголосков чувств того Садиста. Каждое соцветие, застревающее в глотке на очередном собрании и не дающее воздуху пробраться сквозь спутанные стебли сотен тысяч ростков, — как повторяющаяся (в присутствии моего любимого Бога) экзекуция за эти низменные, недостойные объекта воздыханий чувства; это моя ослепительно-прекрасная, с горьким привкусом гортензии, Смерть. Я уже привык ко взглядам остальных: сначала даже самую каплю сочувствующих, ныне же желающих мне скорейшей кончины —, и к тому, что все пятна крови на полу и столе вытираются моим лицом. Этот Демон не найдёт и крупицы сочувствия даже для своих союзников, ведь ему нет в этом необходимости — каждый без лишних возражений и вопросов отправится за Достоевским хоть к самой смерти. У всех свои причины, у всех свои проблемы, свои счёты и желания. И каждый верит: именно их Глава, естественный Бог для обеих организаций, сможет помочь им после того, как исполнит своё самое заветное желание. И только я остаюсь рядом из невероятно идиотской преданности, только я буду в силах пожертвовать всем своим существом ради того, кто ни на йоту не приблизит свой взор ко мне; только лишь цирковой клоун будет с адской страстью желать более жестоких пыток. (Ты омерзительно глупый мазохист, Гоголь, ты хоть в курсе?) Кажется, весь мой мир сужается до тошнотворного и стойкого запаха цветов в носу, горько-сладкого привкуса крови на самом кончике языка и твоих холодных похвал, которые давали небольшой отдых моему организму после поистине удачных единоличных операций. Он относится так ко всем, но корыстное и собственническое (словно каждый из окружения – его собственность, пешка, которой имеет право управлять лишь Он один) нутро заставляет его хвалить меня чуть чаще, я в курсе подобных махинаций. Его план имеет возможность провалиться без моей способности. Ещё некоторое время я нужен буду ему относительно живым. Это на удивление согревает пред коротким сном-забвением, когда даже три грузных одеяла не в силах прекратить мой фантомный озноб. Удивительно, как я ещё не сдох, словно дворняга подворотная, от голода — практически каждую кость моего тела можно заметить невооруженным глазом при отсутствии одежды. Проклятые, изящные цветы вновь и вновь прерывают даже самый лёгкий перекус, позволяют лишь орошать себя литрами воды, заполоняя уже не только легкие, но и пространство вокруг остальных органов: с того дня, как стебель пробил тонкие стенки легкого, крови стало много больше. В редких случаях особой тяжести на помощь приходит способность, освобождающая глотку от не прекращающих свой рост гортензий, - из плаща пробираются кроваво-сиреневые соцветия, ткань прижимает потоком лиан с пленительными «убийцами», а моё существование продлевается ещё на неопределенное время. И, невероятная удача, мне удалось прожить ещё целый год, до триумфа нашего Бога. Моего личного Дьявола во плоти, моей «дороги» на эшафот, который я запустил собственноручно когда-то давно. И сейчас, стоя с полным составом обеих организаций над полыхающей Йокогамой, я слышу со всех сторон поздравления и восхваления нашего Главы. Никто так до сих пор и не смог объяснить причину, как все в итоге оказались живы-здоровы, как величайший Демон Достоевский заполучил ту самую Книгу, однако... — Никто в Вас не смел сомневаться, наш Господин. Искрящийся искренним и в то же время самым фиктивным на свете счастьем Гончаров не собирается и на миллиметр отходить от Него. В горле застревает очередное соцветие прелестных сиреневых гортензий, из-за чего я как можно незаметнее отхожу назад с желанием выдрать все до единой лианы, опутавшие мои органы, и с тихим шорохом поднявшейся пыли сваливаюсь на спину. В голове всплывает та самая картина — Он, поразительно искренне улыбающийся книге в его божественных руках; никто, кроме столь наблюдательного меня, не смог бы отличить эту улыбку от тех нередких хладнокровных ухмылок Демона. Никто. Трахею резко забивают ускорившие свой рост цветы, отчего из горла вырывается надрывный хрип, а из глаз катятся обжигающие слезы. Силы, до этого переполнявшие всего меня, исчезают как по чьему-то приказу, не давая мне и крошечной возможности воспользоваться плащом. Весь шум временно стих, возобновившись только рядом со мной, настолько громкими были эти проявления удивительной и нежданной заботы со стороны членов организаций. Будто поселившаяся с момента выигрыша войны надежда на будущее вернула каждому светлую частицу души. Из груди вырывается клокочущий смех вместе с тянущимися целую бесконечность гортензиями. Последние минуты, а я не могу прекратить радостно щуриться и осматривать такие непривычно обеспокоенные, но знакомые лица — видимо, я совершенно точно сошел с ума. Поехавший с катушек одинокий клоун. Весь верх окрашивается в ярко-алый, вокруг лежит несметное количество невероятно прекрасных цветов, которых хватило бы на оформление чьих-нибудь моих похорон, а меня хватает только на тихий шепот: "Я люблю Вас". В тёмных глазах напротив ласкающий душу коктейль эмоций, столь отличный от образа "бездушного и бессердечного короля": стыд, удивление и глубокая печаль. — Спи крепко, Гоголь. Отныне ты...будешь жить в мире без страданий.