Верное средство

Сфинкс идет по коридору. Этот коридор отличается от того, к которому он привык — здесь есть окна, а на окнах есть занавески, здесь повсюду валяются матрасы, и больше всего их около маленького телевизора. Встречные девушки провожают его взглядами, но ничего не говорят. Новый Закон — теперь любой вхож на их территорию. Будь у Сфинкса возможность, он бы от души врезал тому, кто этот закон придумал. С ноги и по морде, чтобы синяк еще не скоро сошел. Но Рыжий чувствует его намерения и редко попадается на глаза, а Слепой… Слепому на все наплевать. Его можно бить, оскорблять, уговаривать — все бесполезно, он просто встанет, отряхнется и пойдет, куда шел. К своей ненаглядной невесте. Каждый раз он возвращается, расцарапанный до мяса, и каждый раз Сфинкс смотрит на изодранную бледную кожу, на капли крови, впитавшиеся в ткань футболки, и задыхается от бессильной злости. «Почему ты это терпишь? — думает он. — Почему не поставишь ее на место? Ты же вожак всего, мать его, Дома!» Слепой поворачивает к нему голову, скользит длинными пальцами по обручальному кольцу на цепочке и тихо выдыхает: — Все в порядке. — В порядке? — рычит сквозь зубы Сфинкс. — Это ты называешь «в порядке»? Мне страшно представить, когда у тебя начнется «не в порядке»! Когда окажешься на койке Могильника? — Не преувеличивай. Слепой на ощупь ищет чистую футболку — у него действительно все в порядке, а вот у Сфинкса нервы на пределе. Он выскакивает в коридор, хлопает дверью и идет во двор покурить и успокоиться. Но сколько бы он ни курил, перед глазами так и стоят ярко-красные царапины на костлявой спине с выпирающими позвонками. «А если бы я пришел весь исцарапанный до крови, тебе бы это понравилось? Ты бы и тогда сказал, что все в порядке?» Горло сжимается, и он с трудом сглатывает ком. Настроение хуже некуда — хочется то ли кого-то побить, то ли самому побиться лбом об стену. Почему Слепой никогда его не слушает? «А если бы я вздрагивал от боли при каждом прикосновении? Если бы я сидел по ночам на полу в ванной, потому что кафель холодный и так хоть немного, но легче?» Сфинкс бессильно сползает на траву. Дуб над его головой шелестит тяжелыми листьями, солнце едва пробивается сквозь густую зеленую крону. Сфинкс сидит долго — мрачно смотрит в одну точку, кусает губы и продолжает свой мысленный спор. «А если бы я…» И в тысячный раз повторив слова, которые никогда не посмеет сказать вслух, он вдруг понимает: вот же оно. Решение, которое так ему необходимо. Верное средство. На двери нарисована кошка, а внутри тихо, как будто никого нет. Но Сфинкс уверен, что застанет нужного человека, и потому решительно толкает дверь плечом. Поначалу кажется, что в комнате пусто — не видно даже котов, про которых столько рассказывала Русалка. Кошатница на прогулке, и ее питомцы с ней. Рыжая как обычно ссорится с Лордом, а Русалка сидит в Кофейнике с Табаки и ждет чуда. И может быть, однажды чудо наступит — почему бы и нет. Сфинкс все равно об этом не узнает. Тонко звенят потревоженные колокольчики, и Сфинкс поворачивает голову. У шведской стенки на голом матрасе сидит только что проснувшаяся Крыса и смотрит на него не предвещающим ничего хорошего взглядом. У Крысы скверный характер и лезвие под ногтем — Сфинкс даже видит, под каким, несложно увидеть. А еще у Крысы помолвка со Слепым — и это ранит больнее любого лезвия. — Чего тебе надо? — спрашивает Крыса. Голос хриплый со сна, с угрожающими нотками. — Русалки здесь нет. — Я заметил, — Сфинкс присаживается на матрас рядом с ней. Крыса смотрит исподлобья, но не возражает. — Мне нужна ты. — Вот как? Она усмехается. На губах — темная помада, почти стершаяся за время сна, остался только контур. Сфинкс наклоняется ближе. Внутренности сжимаются от волнения, сердце бьется где-то в ушах. — Переспи со мной, — просто говорит он. Крыса мгновение смотрит на него, а потом смеется, громко, издевательски, почти валится на матрас от смеха и все никак не может успокоиться. — Ты серьезно? — спрашивает она, успокоившись. — С какой бы радости мне с тобой спать? У меня уже есть парень, если ты не в курсе. Кстати говоря, мой парень — твой вожак. — Я знаю, — говорит Сфинкс. — Потому я и здесь. «Потому что больше ничего не сработает». — Не уловила твоей логики, — Крыса скребет татуировку на предплечье — Вшивая довольно скалится. — Мне не нравится, что ты с ним делаешь, — говорит Сфинкс. — На это просто больно смотреть. Ты бы хоть давала ранам зажить, прежде чем снова резать… Не понимаю, как он вообще это терпит. Крыса наклоняется ближе, ее глаза угрожающе темнеют в вечерних сумерках. — По-моему, — говорит она, — это совершенно не твое дело. — Может быть. Сфинкс прислоняется к стенке, выдыхает и устало опускает плечи. У него не так много времени, и если кто-нибудь вернется, не избежать вопросов и пересудов — Логи охотно разнесут новость по всему Дому. Небо за окном окрашивается темно-синим. — Я просто хочу понять… Что в этом такого? Почему ему это нравится? «Нет, неправда. Я хочу, чтобы он понял». Крыса усмехается, как будто слышит его мысли. Хищно, как дикий зверь, почуявший жертву. — Хочешь, чтобы я и тебя расцарапала? Я могу. — Хочу, — легко соглашается Сфинкс. — Прямо сейчас? В следующую секунду его резко опрокидывают спиной на матрас. Потолок кружится перед глазами, в ушах тревожно звенят колокольчики. — А чего ждать? Крыса ловко расстегивает пуговицы его рубашки, потом стягивает ее с плеч — Сфинкс прогибается, чтобы ей было удобней. Рубашку она небрежно складывает и вешает на перекладину — в том, чтобы спать у шведской стенки, есть свои преимущества. Руки Крысы ненадолго замирают на креплениях протезов, а потом она снимает и их, убирает куда-то в сторону, Сфинкс не видит, куда. Холодной волной накатывает осознание, что он сейчас безоружен и уязвим, но Сфинкс отгоняет эти мысли прочь. Ему даже немного интересно, что сделает Крыса дальше. Она склоняется над ним, смотрит прямо в глаза — тяжело, жгуче. Сфинкс вздрагивает и вжимается в матрас. Бежать некуда. Крыса медленно облизывает губы и проводит ногтем по его груди. Там, где она касается, кожу начинает щипать, и выступают крохотные капельки крови. Крыса наклоняется и слизывает их языком, и щиплет сильнее, горячее дыхание опаляет сосок, и Сфинкс сводит колени — в паху на мгновение проскальзывает искра удовольствия. Воздух застывает в легких. Крыса довольно кивает. Она царапает живот — от ребер до пупка, в этот раз нажимает сильнее, Сфинкс кусает губы от боли. Кровь тонкими дорожками стекает по бокам, Сфинкс втягивает живот, и порез снова прошивает болью. Крыса ведет губами снизу вверх, часть крови слизывает, часть размазывает — когда она поднимает голову, весь подбородок у нее красный. Губы тоже красные безо всякой помады. Кровь все не останавливается. Каждый вдох словно заново рассекает кожу, живот мокрый и его холодит вечерним ветром — и тут же на контрасте обжигает по линии порезов. — Нравится? — спрашивает Крыса. Сфинкс мотает головой и боится лишний раз вздохнуть. — А мне — очень. Теперь она кажется совсем другой. Уходит обманчивая хрупкость и робкие намеки на женственность — перед Сфинксом хищный зверь, готовый выпить его кровь до капли и обглодать кости. На мгновение ему страшно — и Крыса чует его страх, снова царапает когтями, перекрещивает новые царапины с горящими старыми, прижимает Сфинкса всем своим весом и вылизывает, покусывает каждый сантиметр его кожи. Сфинкс почти кричит от боли, но крики беззвучные, запутавшиеся в голосовых связках, и сам он даже не пытается сопротивляться, потому что с каждой новой царапиной все сильнее растет уверенность: вот теперь — получится. Теперь вожак наконец-то поймет и больше никогда… Никогда… В паху распускается странная слабость пополам с удовольствием, и Сфинкс разводит ноги, чтобы было удобнее. Крыса в последний раз облизывает рану на груди, задевая языком сосок, и смещается Сфинксу на бедра. Она вжимается и трется, и Сфинкс не выдерживает — стонет слабо и почти жалобно, кусает губы и зажмуривает глаза. Крыса кладет руку на ремень его джинсов, оттягивает его и гладит подушечкой пальца нежную кожу, скрытую за поясом брюк. Немного медлит, и все же расстегивает пряжку, звякнув язычком. Возится с пуговицей, тянет молнию и дергает джинсы вниз — Сфинкс вздрагивает от неожиданности и резко выдыхает. Член натягивает ткань трусов, а у головки уже проступило мокрое пятно. Крыса стягивает и трусы. Собственный запах кажется слишком сильным, слишком откровенным, и Сфинкс краснеет — щекам горячо. Он встречается взглядом с Крысой, и его словно прошибает током — по каждой царапине, вниз к возбужденному покрасневшему члену, почти прижавшемуся к животу. Крыса обхватывает пальцами головку, сжимает, собирая выступившую сперму, и вытирает руку об штаны. — Это мне не нужно, — говорит она. — Только кровь. Сфинкс тяжело дышит и пытается вывернуться из-под Крысы. Очень хочется обо что-нибудь потереться, и осознание, что он сам этого сделать не может, а Крыса — не хочет, возбуждает еще сильнее, и он готов кончить от одной только мысли, что их в таком положении застанет Слепой. Сфинкс сгибает колени, разводит их в стороны, прогибается в спине — и чувствует металл лезвия под левой лопаткой. Он замирает, боясь пошевелиться, по члену проходит волна удовольствия, но этого безнадежно мало, и он снова стонет, надеясь, что Крыса его поймет. Но Крысе нужно совсем другое. Она слизывает кровь, натекшую в пупок, прикусывает кожу, а потом медленно ведет лезвием вниз от лопатки, и Сфинкс начинает понимать, почему на постели Крысы нет простыней. Она доходит до самого низа, легким нажимом обводит ягодицу, подушечкой пальца размазывает кровь. Сфинкс вздрагивает, падает на спину, кожу тут же обдает болью, и он переворачивается на бок, подтягивая колени к груди. Перед глазами качаются серебристые колокольчики, но он уже не слышит их звона. — Спасибо, — усмехается Крыса ему на ухо. — Так гораздо удобней. Она рисует такую же царапину от правой лопатки — как будто у Сфинкса были крылья, но кто-то их отрезал. Крыса вылизывает каждый порез — от поясницы до лопаток, прикусывает шею, почти рвет зубами кожу. Она тяжело дышит, движения становятся беспорядочными, она то гладит бока, то присасывается к ключицам, и Сфинкс понимает, что она почти на пределе. Его собственное возбуждение становится болезненным, грудь и живот невыносимо щиплет, он весь в крови, а краска на стене идет рябью. Он не сразу понимает, что Крыса ненадолго исчезла, но потом слышится шорох снимаемой одежды, и передышка кончается — Крыса заставляет его перевернуться на спину, обхватывает его член и направляет в себя. Внутри она горячая и влажная, член легко проскальзывает внутрь, и Крыса сжимается вокруг него — Сфинкс вскрикивает от удивления и нахлынувшего удовольствия, пытает поднять бедра, но Крыса не дает. Она двигается сама — резко, рвано, но Сфинкс готов ей это простить, слишком сильно хочется кончить. Он часто дышит, разводит ноги, пытается прогнуться в спине — но царапины впиваются в тело рыболовной сетью, и он сдается. Он почти готов умолять Крысу, чтобы она просто позволила, это же невозможно, знал бы только Слепой, на что он готов ради него… Сфинкс отчаянно вскрикивает, запрокидывает голову, и по члену поднимается волна удовольствия, раскатывается дрожью по всему телу, отдается в каждой царапине, пульсирует на кончиках пальцев ног и все никак не утихнет. Крыса сжимает его изо всех сил — и тоже вздрагивает, вжимается сильнее и довольно стонет, стискивая коленями бедра Сфинкса. Она пережидает оргазм, потом плавно стекает на пол и садится рядом. Вытягивает голые худые ноги. На щеках Крысы алые пятна, взгляд расслабленный и сытый, пальцы измазаны в крови. Она тянет их в рот и облизывает по одному, еле слышно напевая какую-то мелодию. Сфинкс отрешенно смотрит на нее — нет сил даже отвернуться. Перед глазами мелькают пестрые пятна, порезы кровоточат и невыносимо болят, матрас под ним уже мокрый и скользкий от крови. Сфинкс облизывает пересохшие губы шершавым языком. Сквозняк холодит разгоряченную кожу, в коридоре за дверью слышны шаги, но они все проходят мимо. Сфинкс думает о том, как будет возвращаться. О том, что скажет Слепой, когда узнает. О том, захочет ли вообще с ним говорить. Комната плывет перед глазами и растворяется, Сфинкса тянет куда-то вниз, на грани сознания идет по кругу бормотание Крысы. Сфинкс понимает, что с ним происходит, в самый последний момент, пытается сопротивляться, но он слишком вымотался, он совсем разбит — сознание ускользает. В глазах темнеет, со всех сторон пахнет опавшей листвой, где-то поблизости квакают лягушки, и это последнее, что он успевает запомнить.

***

Сфинкс просыпается от песни. Песня расходится в воздухе, обволакивает его, проникает в самое сердце, и Сфинкс не знает, где заканчивается песня и начинается он сам — музыка кружит его в водовороте чувств. Но понемногу песня затихает, и по телу осторожно, словно на пробу, пробегают искры боли. Сфинкс открывает глаза. Он лежит в земляной пещере, выложенной ракушками и присыпанной речным песком. Снаружи у входа в мягкой глине нацарапана мандала, и в ней в лунном свете сидит странное существо с бледной полупрозрачной кожей. Оно приоткрывает белые губы, обнажая острые клыки, и начинает новую завораживающую песню. Песню, которая кого-то зовет. Сфинкс медленно подтягивает к себе колени, тяжело дыша от нахлынувшей боли. Он должен встать и выбраться отсюда, но не может даже подняться на ноги. Пальцы бессильно царапают пол пещеры, перед глазами пульсируют черные точки, а голова кружится от слабости. Бледное существо, притащившее его в свое логово, так и сидит в центре мандалы, закрыв глаза и выводя песню, но Сфинкс уверен, что его зов услышан, и вскоре для кого-то настанет время угоститься добычей. А он даже не сможет сопротивляться. Снаружи чавкает грязь — кто-то идет, кто-то уже совсем близко. Сфинксу холодно и страшно, он весь дрожит и злится на себя за это. Перед глазами плывет. Песня обрывается на полуслове. — Он здесь, внутри, — доносится отчетливый шепот. Сфинкс утыкается носом в колени, сжимается в комок и старается стать как можно меньше и незаметнее, хотя знает, что это бесполезно. В пещеру ловко пролезает человек — или кто-то, похожий на человека. Свитер покрыт грязью, темные волосы закрывают лицо — больше ничего не рассмотреть. Он усаживается рядом, низко наклоняется к Сфинксу и втягивает его запах, медленно, чтобы хорошенько распробовать. Сфинкс знает, что сейчас сильнее всего он пахнет кровью, что кровь сочится из незаживших ран, стекает по животу и спине, и это верный знак любому хищнику — перед тобой еда. Он ждет, что в любой момент кожу пропорют когти, а в шею вонзятся острые зубы, и надеется только, что смерть будет быстрой. Но вместо этого плеча касаются холодные пальцы, гладят, пуская по спине мурашки, и знакомый голос шепчет на ухо: — Тихо, тихо. Не бойся. Его осторожно обнимают за плечи, просовывают руку под коленями и помогают сесть. Сфинкс поджимает пальцы на ногах, утыкается носом в чужое костлявое плечо и вдыхает запах болота, за которым скрывается совсем другой — знакомый до боли в разодранной спине. Ракушки со стен плывут по кругу, лунный свет растекается по коже, обрывки песни звенят в ушах. Сфинкс закрывает глаза. Вокруг шумит вода. Она теплым облаком окутывает спину и затылок, но жжется, попадая на грудь и живот. Сфинкс с трудом разлепляет ресницы и тут же отворачивается, чтобы брызги не попали в глаза. Он лежит в душевой кабинке в четвертой, голый и без протезов, и понятия не имеет, как здесь оказался. В голове вместо ответа — набор несвязных воспоминаний и болезненных ощущений, и идея пойти к Крысе кажется теперь большой ошибкой. Ошибкой, из-за которой он может навсегда потерять Слепого. Сфинкс осторожно садится. Вода под ним розовая от крови. Рядом с кабинкой, прислонившись к стене, сидит Слепой. На нем грязный свитер и грязные джинсы, волосы отведены назад, а лицо кажется еще бледнее, чем обычно. Вина и сожаление скручиваются внутри Сфинкса тугим узлом. Он опускает голову. — Очнулся? — спрашивает Слепой бесцветным голосом. Сфинкс пытается понять, сильно ли он злится, но Слепой не выдает своих чувств ни единым жестом, и это пугает Сфинкса больше всего. Он сдавленно кивает. — Тогда давай я тебя вымою. Слепой, не раздеваясь, залезает в кабинку, снимает душ с держателя и ладонью проверяет температуру. Он садится рядом со Сфинксом и на ощупь находит его плечо. Джинсы тут же намокают, свитер облепляет тело, но Слепой как будто этого не замечает. Он гладит ключицы Сфинкса, медленно спускается ниже, обводит каждую царапину, но так осторожно, что Сфинксу почти не больно. Ему тепло и приятно, и он бы совсем расслабился, если бы не осознание того, что будет, когда Слепой закончит свою работу. Может быть, это вообще последний раз, когда он помогает Сфинксу принять душ. Может быть, последний раз, когда они разговаривают. Дышать становится тяжело. Сфинкс судорожно сглатывает комок в горле. — Прости, — говорит он, не глядя на Слепого. — Я знаю, ты злишься, и ты прав, я не должен был так поступать, но… Мысли путаются в голове, все оправдания кажутся глупыми и жалкими, и Сфинкс замолкает. Он надеется, что Слепой сможет однажды его простить. Пусть даже не сейчас. Слепой кладет душ на пол кабинки и поднимает голову. Сфинкс ждет, что он его ударит. Или хотя бы спросит: «Зачем?» Но Слепой не делает ни того, ни другого. Он достает из-под свитера обручальное кольцо на цепочке. Снимает, выпутывая пряди мокрых волос. А потом швыряет его в сторону.