Восточный ветер

Мадара обычно ластился точно большая дикая кошка : легко задевал плечом; наваливался всем телом, вжимаясь спиной и откидывая голову на плечо - высшая степень доверия; хищно облизывал губы, перед тем как жадно прильнуть к шее/скуле/щеке, целуя и вылизывая каждый миллиметр кожи. Это 'обычно' наступало всегда, стоило Тобираме заняться чем-то действительно важным. Именно тогда у Мадары случались приступы непривычной щемящей нежности. Но только вот последние несколько дней все было наоборот. Тобирама откладывал в сторону бумаги, их тут же забирал себе Учиха : чуть хмурил тонкие брови, незаметно шевелил губами, читая кандзи на пергаменте, тонкими пальцами убирал с лица иссиня-чёрные пряди. Сосредоточенный, непривычно серьёзный, сначала Тобирама просто за ним наблюдал. Ему было интересно, что будет дальше. Так прошёл первый день. На второй ему стало невыносимо скучно. Он привык к тому, что Мадара сам вился рядом, первый прижимал к стене с горящими шаринганами и шипел раздраженно-пошлое "Сенджу, твою мать, ты охуел столько работать?" А потом они либо трахались, подминая друг друга; либо сначала дрались до кровавых пятен перед глазами, после чего уже трахались - усталые и возбужденные, оставляя друг на друге новые синяки и отметины. Это стало уже привычным. Неотъемлемой частью жизни, да и сам Учиха стал этой частью без которой Тобирама уже вряд ли сможет существовать полноценно. И сейчас ему казалось, будто что-то пошло не так. Они точно поменялись местами. Теперь это Тобирама неловко окликал Мадару по имени, пока тот с головой обложился свитками и отрывался только чтобы попить сакэ да съесть пару-тройку онигири. И это Тобирама в конце концов не выдержал и повалил подозрительно размякшего Учиху на кровать, отбрасывая в сторону очередную непонятную книжку. Мадара сначала возмутился, мол "ксо, Сенджу, я занят!", затем тщетно попытался освободиться от захвата, но его сопротивление вышло вялым, а щеки горели непривычно розовым. И дыхание сбилось неожиданно быстро. Тобирама навис сверху, растерянный, потому что Учиха реагировал по чудному, совсем не как прежде. Сейчас он был как девственная девчонка - весь податливый, шипел злое "нет", сам прижимаясь бёдрами ближе. А ещё пах тепло-тепло. Хотелось уткнуться носом в макушку и дышать этим ароматом как можно дальше, впитывать его в себя и оставлять свой запах, показывая принадлежность. — Что за хрень?— собственный голос Тобираму не слушался, да и вообще больше его ничего не слушалось : хотелось только вцепиться в Учиху и целовать его податливый рот, а потом трахнуть несколько раз и снова целовать. Ками-сама, что за…? Тобирама не мог понять что за чертовщина происходила, неужели подлое дзюцо? — Я же сказал тебе, чтобы ты не лез!— задушевно прорычал Мадара сквозь стиснутые зубы, а сам горячими руками полез под водолазку, скользил вниз живота, подушечками пальцев ощупывая кубики пресса, болезненно вцепляясь в выступающую тазовую кость, и сам же резко их одернул, щёлкнув резинкой штанов. Глаза стали в раз напуганными - распахнутые чёрные воронки. Он снова заворочался, пытаясь выбраться. Больно лягнулся ногой, но Тобирама не пустил, только на скулах заходили желваки, поймал за руки и не дал освободиться. Он, отчего-то, был уверен, что если отпустит его сейчас, то это будет навсегда. Учиха уйдёт, уползёт в свою нору, забьётся куда подальше от солнечных лучей точно больное животное и их отношения вернутся на прежний уровень взаимного отчуждения. Мадара ещё пару раз взбрыкнулся, покорно затихая. Тобирама немного ослабил захват, отстранился, чтобы не наделать глупостей, не смотреть на слишком манящие губы, и повторил свой вопрос как можно ласковей. — Так ты ещё не понял? Великий учёный, говоришь…— почти окрысился разом успокоившийся Учиха, при этом по удобней устраиваясь под навалившимся на него шиноби : — У меня течка. — Что? — Ты такой придурок.— вдохнул Мадара то ли с сожалением, то ли с издевательством: — Я омега, Сенджу. И у меня течка. Ты ведь взрослый мальчик, понимаешь, что в такой ситуации, нам не желательно, ммм, трахаться. В голове у Тобирамы полученная информация пыталась хоть как-то уложиться. Да, он знал об омегах - редкие дети рождались таковыми, побочный дар чакры, но они все были такими женственными и хрупкими, их быстро и выгодно выдавали замуж и забывали. Омег-шиноби же просто не существовало. Тем более это же Мадара, они знали друг друга почти всю жизнь и ни разу Тобирама не наблюдал у него течек. Да и вообще Мадара ни походил на омегу ничем. Да, был аристократично худощав, гибок по своей кочующей природе, носил длинные волосы, но в нем никогда не было той сладкой смазливости, присущей всем омегам. Не было покорности. Но с другой стороны, какой смысл Учихе врать? То есть, это действительно звучало правдиво. — А теперь отпусти.— спустя минутное молчание потребовал Мадара. Почти жёстко. В своей привычной приказной манере. Только глаза, горящие голодом и похотью говорили об обратном. Моргнул - тёмные ресницы, нежные веки - снова тот же взгляд, обсидиановая радужка, огромный зрачок. Мелькнувший на мгновение язык в приоткрытом рту. Тобирама не выдержал, наклонился, сорвал желанный поцелуй, хотел было отстраниться назад - не дали. Чужие руки - сильные, жилистые, удержали; поцелуй стал глубже, чувственней. Вся вселенная сузилась до человека напротив, до его горячих прикосновений, до сжатых на ягодицах ладонях. Неопределимое желание стать ближе, вжаться в мускулистое тело, кожей прочувствовать биение сердца, целовать, ласкать, иначе, чем прежде. Странная, непонятная атмосфера срывала все запреты и грани. Мадара стонал в голос, гибко выгибаясь в пояснице, кусал за подставленное плечо, доверял. И Тобирама чувствовал это доверие, это невозможное чувство родства, что никогда прежде не ощущал. Ни с кем прежде.