В блуде

06.07. 18ХХ год

Земля в полтавских лесах такая – сам чёрт ногу сломит. Грунт под сапогом разъезжается, рыхлый, как творог: шагу ступить, не навернувшись, нельзя! Зато воздух – воздух такой, что выдыхать жалко! Вот если бы не чернозёмы эти, для сапога неприспособленные, так каждое утро Якова Петровича на лесные прогулки бы приглашал. Странная штука человеческое сознание: вот ты в тёплой постельке нежишься, глаз не размыкая, а в голове полнейшая чертовщина крутится, всё мысли какие-то тёмные, непотребные; а вот ты вдоль леса от чёрта уйти пытаешься, об валежник спотыкаясь да на земле сырой поскальзываясь, и думается как-то само по себе, как бы в Диканьке воздухом-то надышаться успеть да нагуляться. Конечно, тут стоит не над неким «человеческим» сознанием рассуждать, а скорее над «гоголевским» – так сказать, явлением более уникальным, нежели глобальным. И вот как раз Николенькина-то голова такие финты выдавать и горазда. Луна на небе разместилась там, где обычно её созерцал Николай, отправляясь спать после своих писательских потуг, а значит, сейчас около двух часов пополуночи. Гоголь в одних лишь сапогах и гуровском сюртуке, не считая, естественно, белья, упражнялся в логике, выслушивая цепочку умозаключений от Якова Петровича о причинах их ночного приключения. Проклятый сомнамбулизм, ежели можно так назвать недуг Николая Васильевича, завёл писаря к старой мельнице, около которой его Яков Петрович и повстречал, практически нагого и болезненно взмокшего, с час назад. – Сведут вас в могилу ваши таланты, НиколайВасилич, – Гуро пару раз легонько шлёпнул писаря по щекам, получив в ответ лишь невнятное бормотание, а затем, к слову, не без сожаления во взгляде, с силой пришёлся по правой щеке ладонью, отчего Гоголя прямо подкинуло, и тот непонимающе уставился на следователя. – Яков Петрович, в чём я…? – «провинился» не успел сказать Николай, прежде чем осознание ситуации всё-таки пришло к нему, и он виновато опустил взгляд. – Вы в ночной рубахе и сапогах, пане, – Гуро весело оскалился, а затем и вовсе рассмеялся, завидев укоризненный взгляд писаря. – Но я готов одолжить вам свой сюртук, ежели вам не станет от этого неудобно. Все гуровские «ежели» – обыкновенная формальность, оставляющая ему видимость чистой совести после того, как он всё равно сделает так, как сам считает нужным, так что Николай старался не отказывать Гуро, лишь бы не создавать неловкую ситуацию. Но в данном случае Гоголь принял сюртук, как бы неудобно себя не чувствовал, с радостью, так как каждую секунду ощущал всю суровость украинской летней ночи: её сырость и пронырливые сквозняки, норовящие раздеть писаря прямо на глазах у начальства. – Приятно, однако, когда от твоих безумств не шарахаются, а помочь пытаются, – пробубнил Николай, крепко укутываясь в лёгкий камлотовый сюртук, предварительно нагретый телом Якова Петровича. Мужчины медленно ступали в сторону Диканьки: карманные часы Гуро в свете яркой луны показали три часа пополуночи, но Николай возразил, хвастаясь умением читать по небесным телам. – Около часу пополуночи, говорите, НиколайВасилич? Так нам с вами домой можно и не торопиться; я, знаете ли, люблю иногда в Петербурге среди ночи во дворик выйти, звёзды посчитать, а здесь их – за всю жизнь не насмотреться! – Согласен с вами, Яков Петрович! Так и ночь-то какая, волшебная, купальская! – Что вы говорите! Так это ж где-то у реки сейчас дивчины в одних рубахах хороводы водят мавкам на зависть! А, НиколайВасилич, может, мы к ним присоединимся? – лукавую улыбку Гуро не нужно было даже видеть – по голосу понятно, что этот чёрт-дознаватель сейчас во все тридцать два скалится. – Яков Петрович, я не любитель… – промямлил в ответ Николай, и Гуро толкнул его локтем в ребра, резко расхохотавшись: – Не любитель чего… дивчин? – Я не это имел в виду! Я хотел всего лишь сказать, что ночные гуляния не приносят мне практически никакого… – Гоголь был заткнут пальцем на своих губах. Гуро смотрел писарю за спину, в высокую сухую траву, и внимательно вслушивался. Там что-то действительно шелестело, но казалось, что это ветер полям косы заплетает. Постояв так с пару минут Николаю надоело бояться того, что пряталось в траве: если оно хотело напасть, так давно бы это уже сделало, а ежели нет – так значит оно не враг. Окрас ситуации скорее придавал всё так и застывший перст, прямо на нижней губе Гоголя, чуть согнутый в суставе, отчего губа примялась и оголяла рядок нижних зубов. Якова Петровича, казалось, это не смущало, если понятие смущения для него вообще могло что-то значить; он всё ещё нагонял страху своим серьёзным лицом, вглядываясь в темень украинской ночи и стараясь различить шелест каждой травинки отдельно. И пока господин дознаватель выискивал нечистую силу в зарослях сорняка, Гоголь стремительно краснел от этого треклятого пальца. – Яков Петрович, – практически беззвучно, стараясь как можно аккуратнее шевелить губами, позвал Николай. – Ваш палец, он… необходим? Гуро непонимающе посмотрел на Гоголя, затем перевёл взгляд на палец и снова посмотрел на Николая: – У вас поразительно мягкие губы! – если Николаю Васильевичу было бы под силу провалиться под землю, он это непременно сделал бы, в ту же секунду, как Гуро выпалил эту фразу. Что вообще может твориться в голове у человека, который так бесстыдно разбрасывается словами, что стесняют других. – Пойдёмте-с, НиколайВасилич, к дивчинам: такой ночью мистической лучше к живым людям поближе быть. До реки от мельницы рукой подать – не больше десяти минут ходьбы, да только от сырости ночной земля под ногами так расходится, что приходится Николаю всё ближе к Гуро прижиматься, дабы не свалиться в грязь им обоим. Тёплое крепкое тело под боком, постоянно что-то рассказывающее и пахнущее чем-то таким вкусным, успокаивает, и уже не замечаешь, что по ночи вдоль леса бредёшь, что за деревьями мерещится что-то нечистое. Купальской ночью что угодно может привидеться, но в этих лесах можно и с настоящим чёртом повидаться. – Яков Петрович, а вам не кажется, что больно долго мы с вами идём? До реки ведь отсюда минут десять, не больше, а мы уже с четверть часа бредём, – перебил длительный рассказ об одном прекрасном, но, к сожалению, малоизвестном в гуровских кругах петербуржском кафешантане Николай. – А это, НиколайВасилич, Блуд нас водит. От самой мельницы по нашим следам плетётся и вас из-за деревьев пугает. Николай снова покраснел: всё-то этот пан дознаватель замечает, всё-то он знает, да только вот откуда? Сам что ли с нечистой силой связь имеет, что чувствует её так тонко? – А вам откуда известно, что за нами следом он идёт, и что мне за деревьями в лесу мерещится? – Гуро резко остановился, а Гоголь – лишь в шаге от него. – НиколайВасилич, вы что же, во мне засомневались сейчас что ли? Гоголь лишь смущённо отвёл взгляд в сторону. – Я лучший следователь третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, я был удостоен чести изучить с десяток средневековых бестиариев, уделяя особое внимание территории Малороссии и Западной России, я логик и умею оперировать минимальным количеством фактов, чтобы сложить полную картину. У мельницы за вашей спиной я видел человеческую фигуру, но ни лица, ни одежды я увидеть не смог. Через секунду эта фигура стала аморфной и ещё через одну – тенью уплыла в лес. Неопределённых, бесформенных демонов в истории немало, так что следующее, на что я обратил внимание – время: как вы правильно заметили, путь к реке не занимает столько минут, сколько мы с вами брели. Мы шли вдоль леса: по левую руку от нас, у подножья холма – Диканька, ориентир, так что заблудиться мы никак не могли. Иногда я поглядывал на то, как поворачивается деревня к нам, пока мы движемся, но хаты не меняли свою позицию, а значит, мы фактически топтались на месте. Итог лишь один, НиколайВасилич, – мы с вами в блуде. А то, что он вас из лесу пугает, так это и ежу понятно: вы же трясётесь, как лист осиновый, каждый раз, когда на лес поглядываете, – Гуро отчеканил всё в своей манере на одном дыхании, дёргано жестикулируя. Николаю даже показалось, что Яков Петрович его за недоверие ругает. – П-простите меня, Яков Петрович, ваш талант всё скрытое замечать просто до сих пор меня так сильно удивляет, что как-то оно вериться перестаёт, – Гоголь склонил голову и посильнее запахнулся гуровским сюртуком. – Не прощу вам, НиколайВасилич, ни за что на свете! Обидно мне из-за ваших слов стало, больно, – Гуро наигранно вздёрнул нос и отвернулся к лесу. Николай опешил: чтобы что-то могло Якова Петровича Гуро обидеть? Да он сам скорее кого хочешь… – Прощу только при одном условии: вы, НиколайВасилич, сейчас глаза закроете и сопротивляться не будете. Ну, точно, сейчас меня чёрту отдаст – подумалось Николаю перед тем, как он выпалил «согласен» и крепко зажмурил глаза. Всё-таки не хотелось, чтобы пан дознаватель о своём писаре и, вероятно, друге думал плохо; пусть что хочет, то и делает, но простит. С закрытыми глазами чувства постепенно обострялись: вот заскрипело деревце где-то в чаще, а вот хлюпнула грязь под сапогом Гуро. Кожа вся, как оголённый нерв становилась – всё-таки не знаешь, с какой стороны и чем к тебе коснуться могут. Всем телом Николай напрягся, будто его сейчас розгами бить будут, но вместо розг – тёплые руки с перстнями и холодные влажные губы. От неожиданности Николай захлебнулся собственной слюной, отчего кадык его задёргался рвано, а Яков Петрович, прильнувший губами к бледной шее, довольно хмыкнул. – Гос-сподин дознаватель… – заикнулся Николай, на что Гуро отрицательно замычал, не имея возможности сказать словами, так как губы и язык его, участвующие в речи непосредственно, были заняты молочной юношеской кожей, приятно дрожащей и покрывающейся мурашками. Гоголь замолчал: всё-таки он сам согласился не сопротивляться, да и нельзя сказать, что он никогда не засыпал с теми мыслями, что сейчас постепенно воплощались в реальность. Пожалуй, если бы Гуро вот так просто подступился, не средь ночи около леса, где ни одна душа живая не заметит, не заставляя молчать и глаза держать закрытыми, то ощущения совершенно другие были бы, интересные, новые, но другие. То, что Николай сейчас так остро, каждой порой на коже, ощущал тёплое, контрастирующее с ветром, дыхание живого тела, прикосновения, нежные и ласковые, осторожные, и то, что прижимают его к себе, как самое дорогое, что в жизни есть – заслуга лишь Якова Петровича, так умело обладавшего ситуацией. С каждой секундой нежности Гуро становилось так критически мало для Николая; удивительно, но именно Гоголь первый дал намёк на продолжение, обняв Якова Петровича за шею и потянув за собой туда, где он предполагал лес. Следователь даже опешил от такой инициативности, но вскоре одумался и уже сознательно дал Николаю немного «поводить». А писарь и не растерялся: его губы уже давно были изрядно искусаны, отчего припухли и стали чувствительнее – так уж сильно ему захотелось целоваться. Гоголь нежно погладил Якова, всё так же довольно покусывающего тонкую шею, по затылку, и тот нехотя отстранился. Сложно с закрытыми глазами поцеловать сразу в губы, поэтому Николай сначала коснулся пальцами лица Гуро, дабы «навести прицел», но, к его удовольствию, Яков Петрович нашёл губами его пальцы раньше, коснувшись языком подушечек указательного и среднего, а затем и вовсе втянув их в рот до первой фаланги. Он практически ничего не сделал, лишь пару раз лизнул, а затем выпустил пальцы изо рта, но на Гоголя эти фрикции произвели фантастическое впечатление, он готов был кончить от одной лишь мысли: где Яков Петрович мог научиться так искусно орудовать языком? Привалившись спиной к ближайшему дереву и притянув к себе Гуро, писарь не стал на сей раз особо церемониться: как только он почувствовал руки Якова Петровича на своей пояснице, прижимающие его к следователю причинным местом, так сразу наугад стал расцеловывать всё его лицо, надеясь однажды таки мазнуть по губам. Тут-то Яков ему помог, взяв пальцами его подбородок и направив туда, куда нужно. В этом деле господин дознаватель хотел, чтобы Николай имел немного инициативы, не столь для того, чтобы потом её отобрать, а просто из интереса, куда сможет зайти пан писарь в силу своей распущенности. А пан писарь, так уж совпало, целоваться любил – страх, хоть и нечасто ему удавалось попрактиковаться. Он ласково коснулся губами губ Якова Петровича, затем поцеловал более настойчиво, а когда Гуро, подначивая его, приоткрыл рот, томно выдыхая прямо в губы, какая-то струна внутри Гоголя всё-таки порвалась. Николай пальцем надавил на подбородок следователя, приоткрывая рот ещё сильнее, и проник языком в его горячее нутро. Учился целоваться Гоголь на плитке шоколада, положив её себе на язык и посасывая, но никогда он и подумать не мог, что делать это с кем-то живым, тем, в кого влюблён, оказывается, страшно, будет ещё слаще. А с Гуро было именно так: так приятно, вкусно, сладко, невероятно! Он скользил языком по дёснам следователя, по его языку, по зубам, нёбу, изучая, пробуя всё на вкус и ощупь, окончательно растворяясь в Якове Петровиче. И когда Гуро решил, наконец, отобрать инициативу у Николая и показать всю прелесть этой нехитрой прелюдии, Гоголь во второй раз за ночь подумал, что вот-вот спустит в панталоны, как первокурсник. Естественно, Яков Петрович был лучшим из всех, с кем он когда-либо целовался: даже поцелуй госпожи Данишевской казался сродни детскому клевку. За одну ночь Николай Васильевич получил удовольствия больше, чем, пожалуй, за последние несколько лет. Никогда ему ещё никто так навязчиво не лез под пояс белья, одновременно глубоко целуя, так не смотрел в глаза, опускаясь на колени, и так… так не проговаривал его имя, гортанно и низко, вырывая из глотки отчаянный стон удовольствия и сбивая с ног одним лишь засосом на тазовой косточке, неприлично выпирающей из-под кожи. Ещё ни разу в своей жизни Гоголь так сильно не хотел отдать человеку всё, что у него есть, лишь бы воздать за то, что ему только что подарили. И никогда ещё за своё счастье Николай не благодарил нечисть. Утром он проснётся весь в синяках и укусах, где-то под бельём будет пламенем гореть красный след, и это будет единственным доказательством тому, что было ночью, ведь Гуро наверняка не захочет вспоминать. – Доброе утро, Яков Петрович, приятного вам аппетита! – Гоголь повязал на шею платок, ведь вся она усеяна следами зубов, что сейчас вгрызаются в багровый кусок мяса. – Доброе утро, НиколайВасилич, – Гуро приветливо улыбнулся, подняв голову от тарелки, и Николай уставился на два практически бордовых следа на его шее, ни капельки не смущающих Якова Петровича и выставленных на всеобщее обозрение. – Вина?