Пусть это будет не зря

Связь. Как она должна ощущаться? Связь двух родственных душ — разве это не должно быть чем-то священным? Чем-то неподдающимся логике и законам физики, но чем-то желанным и сокровенным? Куда пропала вся романтика? Разве это не должно было стать чем-то особенным и волшебным? Рассказы о соулмейтах, ожидание встречи, поиск родственной души — всё это разве не романтично? Почему в их мире связь соулмейтов скорее неизлечимая болезнь, почему это не божественное проведение или не происки Вселенной? В таком мире, в мире, где такой встречи, такой связи ждёшь, Чонгук бы хотел жить. Хотел бы услышать от мамы рассказ о том, как они встретились с отцом, как полюбили друг друга, потому что самой судьбой так было уготовано. Он хотел бы расти с мечтой найти свою родственную душу. Хотел бы той неопределённости, а вдруг бы он не встретил своего самого близкого человека никогда? И даже при таком раскладе он бы хотел этого. А что он имеет? Руки, что больше не попадают правильно ни по одной клавише, а ещё отстранённого мужчину на соседнем сидение автомобиля всё того же мужчины. Кто он? Ну, немного Чон знает. Он знает имя, пол, род деятельности, примерный возраст, то, что у Юнги есть и машина и дом, куда тот может возвращаться. И на этом его знания заканчиваются. Он не знает ни мотивов мужчины, ни его образ мышления. Он даже не знает его намерений. Да, сам Мин сказал ему, что они попытаются вернуть им обоим их навыки. Но разве такое возможно? За всю свою недолгую жизнь Чонгук ни разу о подобном не слышал. Не то чтобы он уж сильно раньше интересовался соулмейтами. Также не то чтобы он вообще размышлял о соулмейтах раньше. Подобные мысли как-то не приходили ему в голову. Он где-то глубоко в подсознании верил, что никогда не встретит свою родственную душу, что эта тема как-то обойдёт его стороной. Не обошла. Теперь нужно каким-то способом всю эту кучу проблем разгрести. А все эти его размышления о том, как было бы хорошо если бы тема соулмейтов была более романтичней — это так, мысли когда столкнулся с неспроведливостью лицом к лицу. Музыка — для него жизнь. Она для него танец и полёт. Это его океан, в котором он большой и красивый синий кит. И вдруг его просто выбросили на сушу. А вокруг люди, что говорят на непонятном ему языке. Фееричным его настроение не назвать, но какое-то иррациональное спокойствие накрывает его теплотой, едва ощутимой, но теплотой. Будто кто-то укрыл его пледом, как в детстве это делала мама. Машина беспрепятственно мчится к его общежитию. Он уже узнает улицы и магазины, дома. Вся дорога прошла в тишине, ничто не нарушало его покой и ход мыслей. Аккуратно автомобиль припарковывается прямо перед входом в здание. Чонгук лениво вылезает из салона авто, быстрее чем мужчина спросит нужна ли ему помощь. Юнги сказал ему, что сегодня они просто заберут его вещи, вопрос с местом в общежитии они пока отложат и не вернутся к нему пока их не припрут к стенке. Чон замедляется перед большой железной дверью, поднимая взгляд вверх, он оглядывает знакомые окна. Четыре этажа. Кто бы подумал, что это место станет ему родным. Прикусив губу и решив, что была не была, студент привычно проходит по коридорам, поприветствовав старушку Ылхён — она работает вахтёром, по ней пожалуй Гук будет особенно скучать. Она всегда была к нему добра. И всегда пропускала когда он возвращался после комендантского часа. Единственное, что она ему не спускала с рук, так это попытки пронести мимо неё алкоголь. Она всегда его забирали, и если на всех остальных немного повышала голос и причитала, то ему давала домашних пирожков и конфет. «Это к чаю. К Чаю, Гуки, он полезнее вашей этой гадости. Не печаль старушку, не вреди своему здоровью». Каждый раз после такого ему становилось стыдно и совестно до такой степени, что на следующий день он приносил Ылхён яблочный пирог — она очень их любит. Да, по ней Гук будет скучать особенно. Непонятно почему, но сейчас Чон испытывал трепет и ужас, а ещё и чувство стыда из-за чего на голову натянул капюшон от толстовки. Он прошёл мимо лифта, потому что тот всегда когда нужно не работает, то есть всегда когда он хочет на нём подняться. Лестница встречает его тусклым жёлтым светом. Пролёт за пролётом он поднимается до третьего этажа. Дверь за дверью, он доходит до своей комнаты, которую делит с Хонбином. По нему он будет не очень сильно скучать. Они не смогли подружиться, хоть и какой-либо неприязни друг к другу не испытывали. Отчего-то Чонгук стучит к себе в комнату. Быть может совсем не хочет собираться при свидетеле. Его раздражает ощущение, что он просто бросает всё: музыку, университет, друзей. Это чувство просто засело в его душе и мозгу и он не может убедить себя в том, что это ещё не конец. Когда после двадцати секунд из комнаты не слышится ни одного звука, Гук достаёт из кармана толстовки ключ. Пара поворотов в замочной скважине. Обстановка не изменилась с тех пор как он попал в больницу. От Хонбина всё тот же беспорядок. Чонгук хмыкает, но совершенно не весело. Он достаёт из-под кровати чемодан, с которым он прибыл в Сеул из Пусана. На сбор всех своих пожитков у него уходит примерно полчаса. Плюс минус десять минут. Он забрал всё: одежду, предметы личной гигиены, зарядки и всё подобное, а также некоторые книги. А перед тем как уйти он встал в ступор. Его руки дрожали. — Мне просто нужно открыть дверь, — тихо уговаривал он сам себя. В последний раз оглядевшись, он вышёл и закрыл за собой дверь. Всё. Он почувствовал это. Почувствовал как нечто в его груди оборвалось, завершилось. И это дало ему начало для чего-то нового. Он хотел уже спуститься по лестнице, однако остановился перед лифтом. Чем чёрт не шутит. Действительно, не шутит. Это первый раз как он смог воспользоваться лифтом. Двери его разъехались уже на первом этаже. Путь по коридору, удивлённое лицо Ылхён. — Кое-что произошло, поэтому я пока поживу у своего… друга, — бросает он напоследок. Он идёт прямо к машине хирурга, не оборачиваясь, хотя слышал как старушка выбежала за ним. Всё. Действительно всё.

***

Дом нейрохирурга находился в районе Каннам. Чонгук никогда здесь не был. Не надеялся и не хотел находится. Он не двенадцатилетняя девчонка, что сталкерит за каким-нибудь айдолом, проживающим здесь. Юнги же удивления на его лице не оценил. Цокнул лишь и пафосной походкой прошёлся, а подъезду одного из самых презентабельных зданий в районе. «Тоже мне фифа, нашлась» — скривился в спину мужчине Чон, доставая из открывшегося багажника свой чемодан. Сама квартира доктора Мина показалась ему отстранённой, настолько насколько возможно употребить данное прилагательное к жилому помещению. Тёмные и светлые тона, минимализм, практическое отсутствие любых отличительных предметов, указывающих на хозяина. И всё это он может сказать увидев лишь один коридор. Юнги провёл его к одной и закрытых дверей и, убедившись, что Гук весь во внимании, открыл дверь, впуская студента внутрь. — Это теперь твоя комната, — мужчина окинул взглядом помещение, встав на пороге, тогда как Чон вошёл внутрь и пристроил свой чемодан около шкафа. Комнаты была в тех же тонах, что и прохожая: тёмные, практические чёрные стены, без каких-либо либо рисунков, белый кафельный пол, такой же натяжной потолок; всё убранство: от полок до шкафа, от стульев и столов до кровати — наоборот калирировались от алебастрового до тускло-нежно-бежевого, близкого со цветом слоновой кости, с некоторыми чёрными вставками. Атмосферно и со стилем. — Я использую эту комнату, когда ко мне вваливаются незваные гости, — отсчитав пару минут, дав Гуку оглядеться, привлёк к себе внимание Юнги. — Тут… стильно, — Чонгук чувствовал себя неуютно, а холод обстановки давил на него. У Юнги такая же комната? Как он может выносить это чувство скованности в квартире? — Пойдём, покажу тебе всю квартиру, — хирург бесшумно выплыл в коридор. — Соседняя комната моя. Не смей входить туда и будить меня раньше 12 часов и мы с тобой поладим. — Но как же мне добираться до универа? — Чонгук бросил лишь взгляд на соседнюю комнату, уцепившись за слова мужчины о времени. — Поедешь на такси. Не волнуйся, я оплачу, — Юнги остановился, тяжело вздохнув, он не очень-то и раньше был приветлив, а сейчас вся эта ситуация пошатнула его душевное равновесие. Он обернулся к студенту, понимая, что разговора не избежать и лучше всё решить сейчас. На его предложение оплатить поездки в университет и обратно Гук как-то замялся и заробел, закусив губу. Юнги даже готов признать, что нашёл это немного милым. И грустным. Его соулмейт ещё ребёнок и вряд ли встречался с серьёзными проблемами лицом к лицу. Жизнь ещё не давала ему значного пинка и не ставила в отчаянное положение. До этого момента. Обнаружение соулмейта даже для Мина тяжёлое время, он даже не может представить каково парню. Сейчас его задачей является успокоить человека, который уже не является подростком, но ещё мужчиной не стал. Их впереди ждёт ещё много трудностей и для начала было бы неплохо вызвать у пацана доверие к себе. — Платить…это как-то неудобное…и дорого, — наконец промямлил ребёнок-переросток. — Что ты будешь ездить на такси, что в моей машине, мне всё равно платить. Во втором случае за бензин. А ещё я очень ценю свой сон, так что я лучше оплачу твою поездку, чем сам тебя повезу. -…ладно. — Хотя…во сколько у тебя начинаются занятия? — Эм… в понедельник в семь, во вторник и среду в двенадцать, в четверг и субботу в девять, а в пятницу в час дня, у меня там только одна пара. — Хм, — Юнги на пару секунд задумывается. — Во вторник и пятницу я могу тебя отвозить, у меня есть кое-какие дела. Пойдёт? — Пойдёт. — Что ж, — Юнги проходит немного вперёд, к двум соседствующим дверям, и входу напротив них. — Это ванная, — говорит он, указывая на одну из дверей. — А это туалет, — он указывает на соседнюю. — Там гостиная, — он указывает на противоположную дверь. — А там…, — не договаривает он, заметив выпученные глаза студента. Кухня. Чонгук это понимает по туше свиньи на столе. Правда если конечно Мин не психопат и не разделывает животных в какой нибудь из комнат. Свинья уродливая морда, с заплывшими остекленевшими глазами смотрела прямо на него. Гук даже учуял запах разлагающегося трупа, хотя подобного в помещении не наблюдалось. Он не выдержал и минуты смотреть на это и воспользовался ванной, что мужчина так любезно успел ему показать. Студент ополоснул лицо холодной водой, пытаясь забыть морду животного. — Я думал, ты будешь похрабрее, — послышалось позади него. Чонгук поднял взгляд на зеркало, в котором он увидел и своё побледневшее лицо и нейрохирурга. Объяснять, что-то мужчине у него не было никакого желания. Запах и вкус крови оседал у него на языке, а перед глазами бесслезные глаза свиньи. Когда Юнги понял, что объяснений не добьется, он лишь махнул рукой, напоследок бросив: — Можешь заниматься чем хочешь, пока я займусь тем, что тебя так испугало. На возвращение выражения лица в показательное спокойствие у Гука ушло пара минут. Само спокойствие к нему так и не пришло. Он прошёл в свою новую комнату, даже краем глаза не смотря в кухню. Перво наперво он решил разложить свои вещи. Монотонная работа немного успокоила его нервы и привела в чувства. Когда с вещами было покончено, он быстренько скользнул в гостиную, зажмурив глаза в прохожей. Помещение ничем не отличалось от остального интерьера дома. Правда здесь находилось больше вещей, свидетельствовавших о наличии хозяина квартиры. На полках стенки помимо книг находились ещё и грамоты, фотографии в рамках, несколько непонятных статуэток и шкатулка. Студент с любопытством изучал всё что попадалось ему на глаза. Однако большой предмет в углу, накрытый белой простынёй бросился ему в глаза в последнюю очередь. Знакомые очертания наводили трепет на Гука. Он аккуратно стащил ткань с пианино. Это было единственным что не вписывалось в обстановку помещения (про дохлую свинью давайте забудем). Пианино было единственным, что не выглядело новым, а даже очень старым, но не пошарпанным. Похоже о музыкальном оборудовании заботились. — Это бабушкино, — голос Юнги, появившегося снова незаметно заставил Чонгука подпрыгнуть на месте. — Не смог оставить его дома. Забрал, когда уезжал из Тэгу. Мин чувствовал как нежеланные воспоминания всплывают из его подсознания. …женщина не обращала на слёзы своего ребёнка и просто продолжала кричать. Кричать с такой силой, что мелодии за её голосом не было слышно. Робкие ноты прорезали воздух студии и глушились криками. — Пожалуйста, я больше не могу, разреши мне остановиться, — умолял её ребёнок. Его руки болели, а голова раскалывалась. Он уже много часов к ряду музицировал и пытался угодить женщине за его спиной. — Ты будешь заниматься пока не сможешь идеально исполнить эту симфонию, — с каждой секундой женщина распылялась всё больше. Она, уже не контролируя силу удара, била железной линейкой по спине и пальцам ребёнка. Она не замечала крови, не замечала муков, не замечала отчаяния и ужаса в чужих глазах… Мелкие шрамы на руках фантомно заболели, именно из-за них Юнги выплыл из своих воспоминаний, посмотрев на своего соулмейта. — Ты можешь на нём тренироваться, — кивнув студенту, проговорил он. — Спасибо, — Чонгук заметил заминку мужчины, но решил не акцентировать на этом внимания. Он кончиками пальцев прикоснулся к клавишам пианино, огладив их. — Кофе или горячий шоколад? — снова привлёк к себе внимание нейрохирург, приподняв обе чашки в руках. Обернувшись, Гук снова закусил нижнюю губу. — Ты любишь горячий шоколад? — спросил он. — Кто его не любит. Но я предпочитаю кофе. — Тогда горячий шоколад. — Я и не сомневался, — хмыкнул на улыбку студента мужчина.